Школа. Никому не говори. Том 5 - Руфия Липа

К середине июля у сестры появился кавалер – разведённый мужчина на восемнадцать лет старше неё. Родственница вконец одомашнилась и осела на хозяйстве, начав строить с ухажёром семейную жизнь.

Чумак по-прежнему таскал урожай к Поспеловым на продажу. Десятиклассница, умело делая вид, будто никакого разговора не случилось, была сама тактичность и милота. Борис Иваныч, смекнув, что тихоня отнюдь не лыком шита и не так уж безобидна, стал выдерживать почтительное расстояние.

– Боюсь, что он в милицию заявит, – делилась переживаниями девочка, сидя на бетонных ступеньках у берега реки. – Или, чуть в хате что произойдёт, будет меня обвинять да за слова подтягивать.

– Не будет, – уверенно отмахнулся Денис и бросил непотушенный окурок в воду Ерика. – Зассыт! И связываться не станет. Чумак – ещё тот говнистый петух! Он лучше очко прижмёт, чем на рожон со стрёмными малолетками полезет. Говорящий прыщ знает, что имущество, нажитое кровью и потом, дороже сплетен. Не уследит за базаром – локоток поздно кусать будет! А мы в его бельмах выглядим именно как отмороженные психи, что нам же на руку. Так что расслабься, Люба! Ты всё сделала правильно и аккуратно.

Поддержка Дениса успокаивала её и отвлекала. Поспелова не заметила, как стала с Коробкиным более откровенной и расслабленной, чем прежде. Строить царскую персону хотелось меньше, а тепла и участия – больше. Если функцию «подставить плечо» раньше успешно выполнял Паша, затем – Имир, то в их отсутствие это положение прочно занял шатен. Денис приметил, что тихоня стала более податливой и открытой, и осторожно повадился прощупывать границы: то приобнимет за плечи, то запустит руку в густые девичьи волосы, то погладит по нежной розовой щечке. Люба, подвиснув на ласку, напрашивалась на комплименты, словно наркоман – на ширево, а ровесник их не жалел, но и палку не перегибал, стремясь быть честным и настоящим с девочкой, в которую влюблялся всё больше и больше.

Поспелова грелась под заботой надёжного приятеля и даже позволила себе начать наслаждаться ненавистным летом. Тоска по Сэро постепенно становилась не такой болезненной. Отчаянная мечта, что Имир по приезду охладеет, уже не столь рьяно рвала нутро. Проблемы казались вполне решаемыми. Десятиклассница, привыкшая тревожиться по любому поводу, пыталась кайфовать от жизни только потому, что она есть.

Но всё снова перевернулось с ног на голову в один прекрасный, ничем не примечательный душный июльский полдень.

Люба вернулась с рынка и со двора услышала шум знакомых голосов, доносившихся из распахнутой настежь двери гостиной.

Громко ругались мама и брат, что для девочки уже было потрясением. Раньше она не слышала, чтобы Григорьевна и старший сын выясняли отношения. Всё у них всегда было в унисон, но сегодня оказался явно не такой случай.

– Да тебе хоть один ребенок нужен был?!.. Скажи, а?!.. Без очередного вранья сможешь сказать правду?.. Нет! Мать из тебя никакая!

– Никакая?! – взвилась Александра. – Тебе, остолопу, мы с отцом ума дали! Образование высшее получил! Школу закончил! На дело денежек сколько выделяли! Совести, Шурик, у тебя нет!

Тихоня замерла во дворе как вкопанная, боясь оказаться замеченной в проёме раскрытой двери или случайно зашелестеть авоськами и пакетами.

– А у тебя она хоть когда была, совесть эта?!.. Я рос никому не нужный, как ковыль в степи! Бабка нянчила, и то тяп-ляп: то во дворе забудет, то не уследит! В детском саду со сторожем ночевал: ни ты, ни батька не вспоминали, что меня забрать надобно! Он напивался до усрачки, ты по гулянкам шлялась, на станции до полуночи прокисала! А били как, помнишь?! Сначала изобьёте до кровавого поноса, а потом разбираетесь и виноватых ищете! Хоть бы раз спросили, что да как! А нет – ремень в руки и махать! И лупила, что я от побоев сознание терял! Неужели ни разу хоть капля жалости в тебе не проснулась?!

– Ой, сыночек! – виновато молвила женщина. – Так мы с Василём молодые были, глупые да неопытные! Как нас воспитывали, так и мы – тебя…

– Здорово как! – обиженно рявкнул Шурик. – Давай на предков сопрём! Вот они воспитывали, а своего ума-разума нафиг не надо! И что толку от военки и школы, где из воспоминаний – ненавистные хари злобных училок да твоё перекошенное от стыда табло?! Где моё нормальное детство?! Почему ты позволяла всякому встречному-поперечному обращаться со мной, как с паршивым зверёнышем?.. Родня брезгливо отпихивала, проказы своих отпрысков спирала: мопед ли сломали, вишню обнесли, клумбу вытоптали – Сашка Поспелов виноват! А если выясняли, никогда не извинялся никто!

– Да я-то причём, Шуричек?! Родня у нас завистливая и гнилая! Ненавидели, что я из грязи поднялась! Тебя исподтишка обижали! Помню, как у Леонида за стол уселись, а тебе места не нашлось… Всем детям нашлось, а тебе – нет. Ты, маленький, стоишь и у стола и скулишь, чуть ли не плачешь от обиды! Пришлось на руки взять, потому что никто так и не встал…

Люба услышала, как брат прерывисто вздохнул и, раздражённый незаживающей болью, засопел:

– Что ж не заступилась ты, раз всё видела, мать?

– Да как-то не получилось… – Товарный кассир замялась, не зная, что ответить.

– Как-то не по-родственному выглядело бы, да? – ехидно хлестанул сын. – Характер против старших показать и детёныша своего отстоять? Потому что тебе мы никогда не были нужны. Любку родила не из любви, а чтобы брешь заткнуть после Лены. И всё жрёшь малую поедом, жрёшь, как когда-то меня! Потому что на самом деле ненавидишь обоих…

– Неправда!

– Правда, и какая! Я и малая – дети своего отца, постылого мужа, которого ты способна только презирать. А Лену ты любила, да! И понятно, почему. Хотя как любила?.. Родила и бросила на меня и бабку. А потом носилась по врачам после своего горе-материнства. Лену я нянчил, мыл-кормил да обстирывал, Любку – тоже. Любила же ты покойную свою Леночку потому, что от дорогого да ненаглядного Юрочки за спиной отца нагуляла!

– Господи!!! – охнула мать. – Шурик! Сколько же ты меня будешь попрекать?!

Люба, обалдев от услышанного, вконец офонарела.

– Считаешь, не должен?! Думаешь, одна крест несёшь, да?.. Доченьку любименькую похоронила! А сколько я, будучи пацаном сопливым, как от знакомых, так и от чужих гавна всякого про твои гульки наслушался! Куда не пойду, только и слышу: «Да знаем-знаем, чей сын! Мать-шалава от мужа по чужим койкам таскается! Приплод от левого мужика нагуляла!» И все тыкали шашнями твоими, в лицо мне плевались!.. Высказывался каждый неленивый, а я не знал, куда от позора провалиться!

– Люди злые, – несмело