Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл

class="p1">— Значит, — сказала я очень тихо, — они изучали не только меня. Они изучали, как мы с ним срабатываем как связка.

— Да.

Я прошлась по комнате, чтобы не стоять неподвижно под этим знанием.

— И вы молчали.

— Да.

— Даже после того, как поняли, что из вас делают меня не только для дома, но и для него.

— Да.

— Почему?

Она медленно села в кресло у стола, будто ноги перестали держать ее не от слабости, а от усталости нести на себе собственное молчание.

— Потому что сначала мне казалось, что если я сделаю все достаточно правильно, список однажды перестанет быть нужен. Что он забудет вас сам. Что дом привыкнет ко мне. Что боль в кольце пройдет, платье перестанет рваться, огонь успокоится. Что мне просто надо пережить начало.

— А потом?

— А потом я увидела ваше лицо, когда вы стояли под рухнувшей люстрой. И поняла, что если вас уберут совсем, я не освобожусь. Меня просто закроют внутри результата.

Я остановилась напротив нее.

— И это вас напугало.

— Да.

— Не моя боль.

— Нет. Собственная.

Честно.

Слишком честно.

Ненавижу, когда честность делает врага сложнее.

Я села напротив нее.

Теперь между нами был только узкий столик с остывшим чаем.

— Покажите руку.

Она не спорила на этот раз. Просто медленно стянула повязку.

След от кольца выглядел хуже, чем вчера. Глубже. Краснота сошла не вся, а в двух местах кожа потемнела, будто металл оставил не просто ожог, а память о себе внутри.

— Лекарь сказал, пройдет? — спросила я.

— Лекари в этом доме всегда говорят только то, после чего люди сидят смирно еще немного.

Я коротко усмехнулась.

— Наконец-то у нас появился хоть один общий язык.

Она тоже почти улыбнулась. Почти.

Но в следующую секунду глаза ее снова наполнились чем-то тяжелым и сыром. Она резко отвернулась.

И тут я увидела это уже не следом, не по векам. Я увидела, как слезы снова встают в ее глазах.

Не театрально. Не красиво. Не по одной. Так плачут не тогда, когда хотят, чтобы их пожалели. Так плачут, когда слишком долго держали спину ради чужой схемы, а потом вдруг услышали собственный страх вслух и поняли, что он настоящий.

— Не надо, — сказала она тихо. — Не смотрите.

Но я смотрела.

Потому что невозможно было не смотреть.

Его избранница плакала так, будто носила мою жизнь на себе слишком долго.

И в этом было не торжество.

Только какое-то болезненное, почти унизительное узнавание того, как дорого нам обеим обходится чужой расчет.

— Я не умею вас жалеть, — сказала я.

— И не надо.

— Но я вижу, что вы наконец поняли.

Слезы покатились все-таки. Она сердито стерла их ладонью, как будто злилась на собственное лицо за эту слабость.

— Да, — сказала она. — Поняла.

— И что теперь?

Она опустила руку.

— Теперь либо я начинаю говорить, либо меня до конца зашьют в эту роль, и однажды я уже не смогу отличить, где мое слово, а где ваше.

— Поздновато для просветления.

— Да.

— Но полезно.

— Надеюсь.

Я смотрела на нее и вдруг ясно поняла: именно в такие минуты дом и проигрывает по-настоящему. Не когда рвется платье. Не когда огонь идет не туда. Не когда люстра падает с ошибкой. А когда женщина, которую пытались сделать идеальной подменой, вдруг сама начинает видеть швы изнутри.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда вы мне расскажете все, что помните про список. Кто его держал, где, когда обновляли, кто видел, кто приносил, кто вычеркивал места.

Она кивнула.

— Расскажу.

— И вы больше не будете повторять мои слова, если сами не решите, что они вам действительно нужны.

На этот раз она посмотрела мне прямо в глаза.

— Это было не только про вас. Это было про страх быть совсем чужой.

— Я знаю.

— Но больше не буду.

Я медленно кивнула.

— Хорошо.

Повисла пауза.

Потом она неожиданно сказала:

— Вчера, когда вы вошли в тех цветах, мне впервые захотелось не занять ваше место, а снять с себя все, чем меня к нему прикручивали.

Это было, пожалуй, самое честное, что она сказала с тех пор, как я увидела ее во дворце.

— Тогда снимайте, — ответила я. — Только не думайте, что я буду помогать мягко.

— Я и не рассчитывала.

— Прекрасно.

Когда я встала, она не попыталась остановить меня.

Только спросила в спину:

— Вы думаете, он уже понимает, что у него выжжено именно ваше место?

Я остановилась у двери.

Не обернулась сразу.

— Да, — сказала я. — Но понимать и выдерживать — не одно и то же.

— А вы выдержите?

Вот теперь я все-таки посмотрела на нее.

— У меня выбора меньше, чем вам хотелось бы думать.

И вышла.

В коридоре воздух показался жестче и холоднее, чем в оранжерее. Я шла медленно и все никак не могла избавиться от того образа.

Не от Эстеры в моем платье.

Не от нее у огня.

Не от нее с кольцом.

От нее плачущей.

Будто все это время она действительно тащила мою жизнь на себе не как трофей, а как слишком тяжелую, неправильно сшитую кожу.

Это не делало ее невинной.

Не делало моей подругой.

Но делало происходящее еще отвратительнее.

Потому что теперь я знала точно: схема жрала не только меня.

Она жрала и ту женщину, которую использовали против меня.

Вернувшись в покои, я сразу села к столу и написала сверху:список мест .

Ниже:терраса ,лекарская ,северная галерея ,часовня ,западная башня .

Потом еще одну строку:нас изучали как связку .

Нира подошла сзади, прочитала и тихо выругалась.

— Да, — сказала я. — Именно так.

— И что теперь?

Я положила перо.

— Теперь я знаю главное. Они боятся не просто меня. Они боятся того, что между нами с ним может вспоминаться в определенных местах раньше, чем они успеют это подавить.

— Это плохо?

— Это полезно.

— Почему?

Я подняла на нее глаза.

— Потому что если у врага есть карта твоих опасных точек, значит, по этой же карте можно найти его самого.

Нира ничего не ответила.

Да и не нужно было.

Слишком многое уже стало ясно и без слов.

Его избранница