Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл

не собиралась сама возвращать вам то, что вы у меня отняли вместе с памятью. Хоть и не одни. Потому что если мужчина забывает женщину именно в тех местах, где перестал быть с ней просто правильным, это не ее обязанность бегать и чинить его трещины. Потому что мне было больно. Достаточно?

Он закрыл глаза.

— Да.

— Хорошо.

Некоторое время мы молчали.

Камень остывал. Огонь в камине шел низко, почти не трещал. В дальнем конце галереи качнулась тень от светильника.

Потом Кайран сказал:

— После охоты тоже был поцелуй?

Я выдохнула. Почти со злостью.

— Вот видите? Я же говорила. Вы идете не туда.

— Ответь.

— Да.

Он открыл глаза.

— И?

— И вы потом смотрели на меня так, будто сами не знали, что делать с тем, что уже переступили. И это, между прочим, был один из немногих честных ваших взглядов до всей этой катастрофы.

Он провел рукой по затылку.

— Я не помню.

— Я знаю.

— Но тело…

Он осекся.

Я подняла бровь.

— Что — тело?

— Когда ты вошла, — сказал он тихо, — я с самого начала чувствовал, что в этой галерее с тобой не стоит стоять близко. Но не понимал почему.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается то самое опасное раздражение. Потому что он был прав. Место уже работало. Память тела, пространства, связки — все это уже начинало идти впереди головы.

Рианна предупреждала.

И вот теперь это стояло передо мной живым фактом.

— Именно поэтому я и пришла сюда не для того, чтобы отдавать вам еще больше, — сказала я. — Это место уже и так делает за нас слишком многое.

Он понял. Не сразу. Но понял.

Я увидела это по тому, как изменилось его лицо.

— Ты боишься, — сказал он.

— Да.

— Меня?

— Нет. Того, что здесь слишком легко можно перепутать правду с тем, как ее вытаскивает место.

Он очень медленно кивнул.

— И потому ты держишься так далеко.

— Да.

— Даже сейчас.

— Особенно сейчас.

Он оттолкнулся от камина и подошел к столу. Взял ленту. Ключ. Коня. Потом аккуратно сложил все обратно, как будто эти вещи уже перестали быть просто уликами и стали чем-то хуже — живыми доказательствами того, что у него забрали не абстрактную память, а части собственной способности выбирать.

— Значит, — сказал он, — если бы мне вернули все сразу, я бы понял, что сам давно пересек границу раньше обряда.

— Да.

— И тогда подмена Эстеры выглядела бы не просто жестокостью, а прямым взломом моей жизни.

— Да.

Он снова посмотрел на меня.

— Почему ты не ушла раньше?

Этот вопрос ударил неожиданно.

Потому что был не про долг, не про месть, не про схему. Про меня.

— Куда? — спросила я.

— Из этого дома.

— Вы правда не понимаете?

— Хочу услышать.

Я шагнула ближе. Не для близости. Для точности.

— Потому что это мой дом тоже. Потому что меня растили здесь под каждую нишу, под каждый огонь, под каждый ритуал. Потому что если бы я ушла, они бы получили не просто пустую комнату. Они бы получили право сказать, что я сама не выдержала, сама отказалась, сама освободила место для правильной женщины. И еще потому, что слишком долго надеялась: даже если вы меня предали, в вас все равно осталось достаточно собственного, чтобы однажды это начало рваться обратно. Как сейчас.

Он смотрел так, будто хотел запомнить каждое слово заново, уже без чужой выжженной руки между нами.

— А если бы не начало?

— Тогда я бы все равно не стала любовницей собственного прошлого.

Он нахмурился.

— Что это значит?

Я улыбнулась очень коротко и очень зло.

— Это значит, Кайран, что я не собираюсь соглашаться на тайные ночи, поздние объяснения, случайные прикосновения и ту вашу часть, которая теперь вдруг просыпается из-за трещин в памяти, если при свете дня у меня продолжают красть имя, роль и право. Я не стану женщиной, которую вспоминают телом в опасных местах, а потом снова теряют в удобной политике утром.

Эти слова попали точно.

Я увидела.

Потому что, возможно, именно к этому его сейчас и тянуло. Не в пошлом смысле. Глубже. Вернуть утраченное самым коротким путем — через близость, через то, что тело уже помнит, даже когда голова еще отстает. Мужчины часто путают это с правдой. Иногда искренне.

— Я не предлагал тебе этого, — сказал он тихо.

— Пока нет.

— Ты уверена, что я бы стал?

— Да.

Он помолчал.

Потом без всякой защиты ответил:

— Возможно.

Вот за эту честность я и ненавидела его сильнее всего.

Потому что она приходила слишком поздно и слишком точно.

— Тогда считайте, что я ответила заранее.

— Жестко.

— Зато выживу в процессе.

Снова тишина.

Но уже другая.

Не рвущаяся от скрытого притяжения. Наоборот. Выстроенная. Я обозначила границу. Он услышал. И это было важнее, чем если бы мы еще раз начали мериться болью.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда никаких… таких ошибок.

— Не называйте это ошибками. Слишком мягко.

— Тогда никаких попыток вернуть прошлое самым коротким способом.

— Уже лучше.

Он кивнул.

— Но я все равно хочу вернуть память.

— Возвращайте.

— И если я вспомню все…

Я перебила:

— Тогда и поговорим. Не раньше.

— А если вспомню, что любил тебя еще до обряда?

Вопрос был прямой. Почти жестокий.

Я выдержала его взгляд.

— Тогда вам придется жить с тем, что любили женщину, которую позволили переписать при себе.

Он отвернулся первым.

Хорошо.

Пусть хоть раз несет этот вес без возможности переложить его на мой ответ.

Когда я уходила, он не пытался меня остановить. Только сказал уже в спину:

— Северная галерея больше не будет для них удобным местом.

Я остановилась у арки.

— Ошибаетесь.

— Почему?

— Потому что теперь, когда я знаю, зачем она им была нужна, это место уже работает и против них тоже.

Он ничего не ответил.

И я ушла.

По дороге к своим покоям я думала только об одном.

Я не стала любовницей собственного прошлого.

Не потому, что не чувствовала, как оно иногда поднимается между нами через огонь, свечи, галереи и имя, которое он не должен был