Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл

Вот оно.

Опять.

Не весь эпизод. Только след. Предмет. Тело памяти без самой памяти.

— Продолжайте.

Он показал на ленточку.

— Этим была перевязана твоя рука после северного спуска. Не лекарь. Я.

Я резко посмотрела на него.

— Вы это помните?

— Нет. Я это понял по записям о расходе перевязей. И по тому, что лента оказалась у меня в ящике для личных вещей, куда никто из слуг не должен был ее класть.

Я смотрела на черную ткань и чувствовала, как внутри медленно поднимается то самое опасное ощущение. Не нежность. Хуже. Близость к правде, которая слишком долго лежала под кожей. Если он хранил эту ленту, значит, в той ночи было нечто большее, чем просто долг будущего мужа рядом с раненой женщиной рода.

— А ключ? — спросила я.

— От внутренней лекарской у северной стены. В ту ночь после спуска он остался у меня до утра. Я не помню, почему не отдал его сразу.

Я усмехнулась без радости.

— Потому что не хотели выходить оттуда.

Он резко поднял голову.

— Ты это помнишь.

— Да.

Он сделал шаг ближе.

— Что было в лекарской?

Вот он. Тот самый момент. Я знала, что он придет.

И заранее знала, что не смогу ответить просто.

Потому что правда в этом месте была опасна не только для его памяти. Для меня тоже.

— Вы хотите знать все? — спросила я.

— Да.

— Не думаю.

— Перестань решать за меня.

— А вы перестаньте думать, что всякая правда приходит в голову безопаснее, чем в тело.

Он сжал челюсть.

— Элинар.

— Нет. Послушайте меня хотя бы раз до конца. Вы сейчас стоите передо мной как человек, который только начал собирать свои дыры по краям. Если я дам вам все сразу, вы не выдержите. И тогда либо сорветесь на первом попавшемся, либо снова начнете вызывать это в себе через меня не там, где надо.

— Что значит — через тебя?

Я положила коня обратно на стол слишком резко.

— То и значит. Северная галерея тоже была в списке, Кайран. Как и лекарская. Как и часовня. Как и башня. Они не просто не хотели, чтобы мы были рядом. Они изучали, в каких местах ваша память и тело прорываются быстрее. Неужели вы до сих пор не понимаете, что ваш сегодняшний “нужно показать тебе одно место” уже наполовину продиктован именно этой логикой?

Он замер.

Потом медленно посмотрел вокруг, будто только сейчас по-настоящему увидел галерею не как привычное место, а как отмеченную точку на чьей-то карте.

— Я не думал об этом.

— Конечно. Именно на это они и рассчитывали.

— Но я позвал тебя не из-за…

— Знаю. Вы позвали, потому что что-то в вас само выбрало место, где легче вспоминать. И это как раз хуже всего.

Повисла тишина. Тяжелая, живая.

Кайран провел рукой по лицу, потом посмотрел на деревянного коня так, будто тот оскорбил его самим фактом своего существования.

— Что в лекарской? — повторил он тише.

Я подошла к окну, чтобы не стоять так близко. Снаружи за стеклом лежала ночь, в которой можно было спрятать взгляд хотя бы на несколько секунд.

— Вы не вышли, когда лекарь велел вам уйти.

— Это я уже понял.

— Да. Но вы не просто не вышли. Вы сидели на полу у моей кушетки почти до рассвета. Молчали. Думали, что я сплю. Потом взяли мою руку — ту, что не была сломана — и назвали меня Линой. Так, будто это имя для вас тогда было не случайной нежностью, а чем-то уже привычным внутри.

Я слышала, как он дышит за моей спиной.

Ни слова.

Значит, слушает.

— Потом, — продолжила я, — вы сказали, что если бы я действительно тогда разбилась на том склоне, вы бы не простили себе не саму потерю. А то, что последние месяцы слишком долго делали вид, будто между нами ничего не меняется и вам так спокойнее.

Я замолчала.

Потому что дальше было то, о чем я сама думала слишком редко и слишком осторожно.

— И?

Это прозвучало почти шепотом.

Я закрыла глаза.

— И потом вы меня поцеловали.

Тишина стала полной.

Даже ветер за окном, кажется, перестал шевелиться.

— Что? — спросил он очень тихо.

— Вы слышали.

— Нет.

— Да.

Он сделал еще шаг. Я это почувствовала кожей.

— И ты молчала об этом все время?

Я резко обернулась.

— А вы хотели, чтобы я бегала за вами по дворцу и умоляла вспомнить? “Милорд, когда-то вы ночью в лекарской решили, что со мной уже нельзя играть в спокойную правильность, а потом кто-то выжег это у вас из головы, не хотите ли обсудить?” Так, по-вашему?

Он смотрел на меня так, будто у него из груди вынули что-то важное тупым ножом.

— Элинар…

— Нет. Не надо этого тона.

— Какого?

— Того, где мне внезапно полагается беречь вас от того, что с вами сделали, нежнее, чем вы берегли меня, когда у вас еще был выбор.

Он отступил на полшага. И в этом движении было не высокомерие. Удар.

Правильно.

Наконец-то.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Значит, в лекарской было это. А после охоты?

Я рассмеялась коротко и устало.

— Вы действительно решили, что если пережили одну дыру, можно сразу полезть во вторую?

— Мне нужно знать.

— Нет. Вам нужно научиться жить с мыслью, что в вас есть пустые места, где когда-то было слишком много меня. Это разные вещи.

Он подошел к камину и оперся ладонями о полку, как делал всегда, когда гнев и боль в нем искали форму. Но на этот раз я видела: дело не только в утрате воспоминаний. Дело в том, что теперь он уже не мог притворяться, будто между нами все было только удобной будущей помолвкой, а потом — просто политической заменой. Нет. Что-то настоящее прорывалось раньше. И именно это кто-то выжигал.

— Значит, все это время, — произнес он медленно, — я жил рядом с тобой уже после того, как пересек ту границу. И даже не знал этого.

— Да.

— И ты смотрела на меня, зная.

— Да.

— Почему не сказала?

Я уставилась на него.

— Вы серьезно?

— Ответь.

— Потому что я