Куколка против Вен(л)ика - Нелли

Лика подняла подбородок.

— Нет, — сказала она. — Он временно получил доступ к переговорному процессу.

Вениамин улыбнулся.

— Хорошая формулировка.

— Я знаю.

— А если он попросит вторую встречу?

Она посмотрела на него строго.

Очень строго.

Почти безупречно строго.

— Пусть подаст заявку заранее.

— В письменном виде?

— В двух экземплярах.

— С указанием цели?

— И предполагаемой длительности.

— А если цель — снова остановить секундомер?

Лика задержала взгляд на его лице.

Коридор вокруг будто чуть притих.

Потом она наклонилась ближе — совсем немного, так, чтобы это не заметили ушедшие вперёд сотрудники.

— Тогда, Вениамин, — сказала она тихо, — постарайся не опоздать.

И пошла в переговорную.

Вениамин остался на месте на пару секунд.

Потом медленно улыбнулся так, будто только что выиграл сложнейший тендер у судьбы.

Правда, через мгновение попытался сделать шаг и вспомнил, что его ноги всё ещё находились в конфликте с реальностью.

— А-а… — тихо сказал он.

Лика, не оборачиваясь, бросила:

— Я слышала.

— Что именно?

— Как твои квадрицепсы пишут жалобу.

— Они просят профсоюз.

— После совещания растяжка.

— Лика, я руководитель компании!

— Вот и руководи телом. Оно у тебя бунтует.

Валентина Степановна впереди прыснула со смеху.

Илья сделал вид, что рассматривает стену.

Аркадий Семёнович сказал:

— Вот у меня на даче после картошки тоже ноги—

— Аркадий Семёнович! — хором сказали Лика и Вениамин.

И впервые за всё утро это прозвучало так синхронно, что даже они сами замолчали.

В переговорной уже стояла знакомая копилка с наклейкой:“Фонд дисциплины и новых гантелей”.

Лика положила планшет на стол, открыла повестку и указала на копилку.

Вениамин с тяжёлым вздохом достал кошелёк.

— Полторы тысячи, — сказала она.

— Я помню.

— И без округления.

— У меня только две тысячи.

— Сдачи нет.

Он посмотрел на неё.

— Конечно.

— Можешь считать это взносом за внеплановую остановку производственного процесса.

— Или за радикальные меры?

Лика подняла глаза.

В комнате стало слишком внимательно.

Валентина Степановна замерла с ручкой.

Валентина Степановна замерла с ручкой.

Илья перестал дышать.

Аркадий Семёнович открыл рот, но, к счастью, не успел вспомнить дачу.

Лика спокойно взяла купюру из рук Вениамина и опустила в копилку.

— За опоздание, — сказала она деловым тоном.

Потом, чуть тише, только для него:

— Остальное обсудим по отдельному протоколу.

Вениамин сел на своё место, стараясь сделать это красиво. Получилось почти. Если не считать едва слышного стона, вырвавшегося в тот момент, когда его мышцы вспомнили про вчерашние выпады.

Лика тут же придвинула к нему стакан воды.

Не глядя.

Как будто случайно.

Он посмотрел на стакан.

Потом на неё.

Она уже листала документы.

— Начинаем, — сказала Лика. — Первый вопрос: сроки поставок.

— Второй вопрос, — пробормотал Вениамин, — права человека после кроссфита.

— Не внесено в повестку.

— Я требую добавить.

— Отклонено.

— Диктатура.

— Эффективное управление.

Сотрудники заулыбались.

Совещание началось.

Графики, цифры, поставки, сроки, таблицы — всё вернулось на свои места. Лика снова была собранной, быстрой, точной. Вениамин снова спорил, шутил, принимал решения и временами незаметно массировал плечо под столом.

Но что-то всё-таки изменилось.

Теперь между ними лежала не только папка с контрактом, не только копилка штрафов и не только бесконечная череда взаимных подколок.

Между ними был лифт.

Двадцать минут вне расписания.

Тридцать приседаний.

Один поцелуй, не внесённый ни в один календарь.

И странное, почти опасное знание: иногда продуктивность — это не успеть больше.

Иногда продуктивность — это вовремя остановиться.

Хотя Лика, конечно, никогда не сказала бы это вслух.

Она просто дописала в планшете новое напоминание на вечер:

“Проверить регламент аварийных ситуаций в лифте.”

Подумала.

И добавила ниже, совсем маленькими буквами:

“И личных.”

Утренний квест

Утро началось подозрительно нормально.

Именно это Лику и настораживало.

Будильник прозвенел ровно в шесть ноль-ноль, как и должен был. Телефон не завис, кот соседки за стеной не устроил оперный концерт, кроссовки не потерялись, спортивная форма не оказалась в стирке, а на кухне даже нашёлся творог, срок годности которого ещё не намекал на археологическую ценность.

Всё было слишком хорошо.

Лика стояла посреди кухни в легинсах цвета «я сильная женщина и у меня есть план», держала чашку кофе и смотрела в одну точку.

Точка находилась на холодильнике.

На холодильнике висел магнит с надписью: «Дыши глубже. Ты не обязана всё контролировать».

Лика прищурилась.

— Это ещё кто сказал? — пробормотала она. — Человек, который ни разу не застревал в лифте с Вениамином?

При слове «Вениамин» мозг предательски включил воспоминание.

Лифт. Застывшие цифры на табло. Её раздражение. Его голос. Его лицо слишком близко. А потом…

Лика резко поставила чашку на стол.

Кофе плеснул через край.

— Так, — сказала она самой себе командным тоном. — Ничего не было.

Пауза.

— Ну… технически было. Но это был не поцелуй. Это была… аварийная мера по снижению уровня шума в замкнутом пространстве.

Она кивнула, будто только что утвердила официальный протокол.

— Да. Всё. Отлично. Медицинско-психологическое вмешательство. Экстренная нейтрализация болтливости. Он просто… заткнул мне рот.

Лика замерла.

Сама формулировка почему-то заставила её щеки вспыхнуть.

— Господи, — прошептала она и схватилась за лоб. — Мне тридцать лет, а я краснею, как школьница, которой физрук сказал, что у неё хорошие приседания.

Она сделала глубокий вдох.

Потом второй.

Потом третий.

На четвёртом вдохе организм решил, что хватит с него театра, и потребовал действий. Лика бросила взгляд на часы.

Шесть десять.

До офиса ещё куча времени.

Значит, можно пробежаться.

Нет. Не можно.

Необходимо.

Пробежка была единственным законным способом выбить из головы воспоминание о том, как Вениамин держал её за талию, как его ладонь была тёплой, уверенной и совершенно неуместной, как после поцелуя он смотрел на неё так, будто сам не понял, кто из них двоих первый сошёл с ума.

Лика натянула кроссовки, завязала шнурки двойным узлом и сказала:

— Всё, организм. Сейчас мы бежим от чувств.

Организм ответил молчанием, но, кажется, был не против.

Через десять минут Лика уже неслась по набережной с таким видом, будто впереди финишная черта, за которой всем участникам выдавали не медали, а полную эмоциональную амнезию.

Она включила музыку погромче.

Басы били в уши.

Ветер охлаждал лицо.

Мышцы работали чётко,