После развода. Одна в ином мире - Мартиша Риш

Чезаро

Сегодня эльтем не стала утверждать своё право над своим новым рабом. Должно быть, побрезговала, а может, просто решила дать мне время, чтобы пришёл в чувство и как следует исполнил потом роль постельной игрушки. Все, что позволила себе женщина, только трогать мое жалкое тело. И до сих пор я будто бы чувствую на себе прикосновения ее бархатных, смелых рук, мягкую тряпку, что скользила по коже, прохладную воду, которой она смыла с меня всю грязь.

Я горько хмыкнул, почувствовал себя униженным. Чтобы женщина так касалась меня, смело, нагло, распоряжалась, как ей угодно. Ляг, перевернись, выпрями ногу. Кто я ей? Игрушка, вот кто. Раб, не имеющий собственной воли. Я прикрыл глаза рукой, второй рукой провел по остриженным волосам. Унизительная прическа, достойная только преступника. Волосы состригают, когда желают обличить в глазах всех, наложить на плечи преступника осуждение толпы, презрение, наказание в мелочах. Со стриженым никто не торгует, ему не подадут милостыню, не бросят даже корки хлеба, не пустят на постой, не примут из его руки плату. Такова традиция, а она порой сильнее и выше закона.

Тот, кто однажды пережил подобное, прежним уже никогда не будет. Я вспомнил Анну, привязанную к столбу, ее длинные локоны, занесённую над ними руку палача, и вздрогнул всем телом. Тогда я смог отвести беду от ее волос, от самой Анны, жаль, не на долго. Как там она, моя любимая женщина? Спит ли в этот сумрачный час? Жива или нет? Кто рядом с не. Ревность вспыхнула в груди и быстро погасла. Даже на это чувство у меня нет больше права.

И дальше эльтем будет воплощать свою волю на моем теле. Я — чужая игрушка, недостойная даже думать об Анне. Жалкая вещь. И все потому, что отец поставил долг выше чувств. Сделал все, будто нарочно, чтоб сломать жизни тех, кого будто бы любил. Отец ли? Родной по крови мне или нет? Если моя мать поступила в точности как моя мачеха, то я, выходит, рожден от другого!

В матери моей точно не текло крови дракона, слишком смуглой она была, слишком тонкой. Отец тем более не мог нести в себе крови ящера, ведь он был женат дважды. Любой храмовый жрец бы увидел, чью судьбу он сплетает с судьбой человечьей девицы. Жених всегда держит обе руки на алтаре, таков обряд. Жрец был бы обязан объявить гостям истинную расу жениха, все бы узнали, что мой отец дракон. Мой названный отец, не родной, если верить чудовищу.

И все ярче звенят в голове слова ведьмы! Ты не можешь принадлежать к роду проклятых герцогов. Твоя мать спуталась с другим. И я в полном отчаянии прикрываю глаза, вспоминаю, какой была мать, как погибла. Может, отец что-то узнал о грехе, потому сбросил ее с лестницы? Тогда, когда мама погибла, все говорили, будто это случайность. Но я, кажется, больше в это не верю. И кровь все сильнее стучит в висках, так, словно она норовит выбить мерзкое слово бастард, плод греха. И ничем я не лучше своего младшего брата. И мать моя была точно такой же дрянью, какой оказалась мачеха. Об отце тошно и думать.

Я сжал руками виски, понадеялся унять биение сердца. Кто я, герцог или ничтожество? Не зря у меня отобрали имя. Я его недостоин. Чезаро, герцог Борджа не рождался. Или рождался?

— Вот сейчас и узнаем, — прошептал я.

— Я так и не поняла, мы ползем или нет? — голос виверны вторгся в мой разум, чудище широко зевнуло и облизнулась, — Еда сама собой не придёт. Хотя, я слышала, что в некоторых мирах можно при помощи артефакта заказать себе добычу и коробочку с соусом. Нужно только нанести на экран текст особого заклинания и все! Добыча уже бежит к твоему порогу! Сама соус в руках несет. Эх. Жаль, только очень уж мускулистая добыча. Вспомнила, это называется доставка курьера!

— Мы идем, — я встал с жёсткого ложа, благо, сил заметно прибавилось. Но дар мой совсем исчез, не горит его пламя больше в груди. Там разгорается что-то иное, может, то гнев? Ярость? Боль? Или так зарастает то место, в котором раньше цвела моя сила, покуда эльтем ее не выдрала с корнем.

— Я бы сказала, ползем. Притом оба. Дракон, ты выглядишь так, как будто тебя несколько лет мариновали в спирту, и так же точно шатаешься. Был тут трактир неподалёку, держал его один гоблин. Как только кто из людей достаточно промаринуется, так гоблин сразу меня звал. Хорошие времена тогда были. Хвать, а он и не сопротивляется даже. Гоблин мне говорил, будто люди сами пьют спирт, врал, конечно. Разве кто в своем уме станет мариноваться такой дрянью, чтобы погибнуть? Но и за вкусную добычу он с меня мало брал, кусочек когтя, редко, когда больше. Да и промаринованных спиртом людей никто никогда не искал. И денег у них в карманах я никогда не находила. Золото — противный металл, так на зубах скрипит, ужас! Серебро к небу прилипает, еще и жжётся. Медяками я все время давилась. Хорошие были времена.

— Не врал, — я сделал шаг к двери.

— Все может быть. Но того гоблина больше нет, а голод мой никуда не исчез.

— Людей я губить не стану.

— Да кто их губит! Кто губит? Я никогда никого из людей не тронула и уж точно не съела! Все равно никто ничего не докажет. Просто отдыхала за трактиром в лесочке, грибы собирала, веточки там всякие, чтобы соус приготовить.

— Ты же только что сама призналась в другом!

— Тебе показалось. Я безобидна, как перепелка. Да и теперь это стало слишком опасно — питаться разумными. С тех пор, как в нашем мире появилось столько дроу. Вынуждают творить то, что противоречит моей сути чудовища — блюсти закон. Разумные расы теперь не еда. Эх, мне бы того курьера попробовать. Ведь нельзя же назвать разумным того, кто сам идет в пасть чудовища? Не знаешь, в каком мире творится такое счастье?

— Понятия не имею, — второй шаг оказалось сделать куда проще.

— Жаль, к некоторым из них еще тонкие, как подошва ботинок, пироги прилагают. Со всякой мясной требухой. Ее мелют с фасолью, коптят, а потом