Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

Мариус смотрел в эту бездну. Его собственное лицо было неподвижным, но в глазах стояла неизбывная скорбь. Он видел ее душу, разрывающуюся на части. Он медленно, с трудом разжал губы. Голос был тише шелеста высохшего листа:

– Он… уехал, госпожа.

– КУДА?! – она закричала ему в лицо, брызгая слезами. – ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ОН МНЕ НЕ СКАЗАЛ?! КОГДА ОН ВЕРНЕТСЯ?!

Он закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. Потом открыл и посмотрел прямо в ее искаженное страданием лицо. Одно слово, вырвавшееся как последний вздох:

– Никогда.

Она застыла. Весь мир сжался до этого слова. Оно висело в воздухе, тяжелое и ядовитое.

– Никогда? – ее шепот был едва слышен. Потом голос сорвался в пронзительный, звериный вопль: – ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ?! НЕТ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Отчаяние переродилось в ярость. Она забила кулаками по его груди, как отчаявшийся ребенок, тарабанила с безумной силой. Каждый удар отдавался глухим стуком по бронированной плоти древнего вампира, заставляя его слегка покачиваться, но не сдвигая с места.

– СКАЖИ! СКАЖИ ГДЕ ОН! ТЫ ЗНАЕШЬ! ТЫ ВСЕГДА ЗНАЕШЬ! ГДЕ ОН?!

Его голос был плоским, пустым, как эхо в склепе:

– Не знаю. Возможно… он еще едет на поезде. Или плывет на корабле. Или летит на самолете. Он… хотел исчезнуть. Навсегда. Без следа.

Ее взгляд, только что блуждавший в безысходности по пустым рельсам, взметнулся вверх. К небу, где где-то там, за слоями облаков и стратосферы, могли быть самолеты. Искра безумной надежды, ясная и обжигающая, вспыхнула в бездне ее глаз.

– Он улетел! – вырвалось хриплым шепотом, который тут же перерос в крик, рвущий горло. – Я полечу за ним!

Она сгруппировалась, мышцы спины напряглись под тонкой тканью майки, темная энергия заплескалась вокруг нее, готовясь материализовать крылья, чтобы рвануть в небо, в погоню за призраком. Начался едва уловимый гул натягивающейся вампирской плоти, вибрация воздуха.

Мариус среагировал быстрее мысли. Не раздумывая, не боясь новой ярости, он ринулся вперед. Не просто схватил – обрушился на нее всей тяжестью своего многовекового существования. Его руки, стальные обручи, сомкнулись вокруг ее груди и плеч в мертвую хватку. Он пригвоздил ее к месту, впившись подошвами в гравий между шпал, используя всю свою нечеловеческую мощь, накопленную за столетия. Это было не сдерживание – это был захват. Как смирительная рубашка для разъяренного духа.

– Невозможно! – его голос прорубал ее истерику, резкий и властный, как удар набата. – Сотни направлений! Сотни рейсов! Ты никогда не найдешь его! Это БЕСПОЛЕЗНО!

Она забилась в его железных объятиях, как птица в силке. Дикий, неистовый рык вырвался из ее груди. Она ломалась, выгибалась, пытаясь разорвать хватку. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения, скрежет зубов был слышен в внезапной тишине вокзала. Ее сила была чудовищна, она выламывалась, поднимая его, тяжелого и непоколебимого, на дюйм от земли. Резина его подошв снова зашипела, вгрызаясь в гравий, оставляя глубокие борозды. Пыль взметнулась столбом.

Но Мариус держал. Держал ценой скрипа собственных суставов, ценой адской боли в мышцах, ценой разрывающей сердце необходимости ломать ее последнюю надежду. Он вжал свой подбородок ей в макушку, сковывая движения головы, его дыхание было хриплым от усилия.

И вдруг… сила иссякла. Не его – ее. Словно тетива, натянутая до предела, лопнула. Рывок оборвался на середине. Зловещий гул крыльев стих, рассеявшись в холодном воздухе. Все напряжение сжалось в одну точку – глубоко внутри нее, там, где еще теплилась искра человечности.

Она обвисла в его руках. Потом ее колени подкосились, и она рухнула вниз, на острые камни гравия, утягивая за собой и Мариуса, не желавшего отпускать. Он опустился рядом, все еще охватывая ее, но теперь уже не сковывая, а поддерживая, как тряпичную куклу.

Рыдания. Они не были громкими. Это были глухие, разрывающие внутренности судороги. Ее тело билось о камни мелкой дрожью, голова бессильно уткнулась в пыльный гравий. Пальцы впились в холодный щебень, ломая ногти. Звук, вырвавшийся из ее горла, был стонущим, животным, без слов – чистый звук абсолютного крушения. Слезы заливали лицо, смешиваясь с пылью в грязные потоки. Она задыхалась между рывками плача, ее спина выгибалась дугой от невыносимой боли.

Мариус не отпускал. Он прижимал ее к себе, закрыв глаза, чувствуя, как сотрясается ее хрупкое, но страшное в своем горе тело. Его щека лежала на ее вздрагивающей спине. Он знал, что слова бесполезны. Знакомые запахи – пыль, слезы, горелая резина и пустота, всепоглощающая пустота, где раньше был он.

Вокруг царила мертвая тишина. Даже толпа за оцеплением затихла, прислушиваясь к отзвукам нечеловеческого горя, долетавшим сквозь сталь и бетон.

Мариус знал: Дамьен исчез. Но его уход оставил после себя черную дыру, и теперь в этой дыре, на пыльных рельсах центрального вокзала, билось и плакало его самое страшное и самое дорогое создание. И держать ее теперь – его вечный крест.

Ее рыдания, глухие и разрывающие, бились о камни перрона. Мариус чувствовал каждую судорогу, каждое содрогание ее тела, прижимая ее к себе, пытаясь оградить от острого гравия хоть каплей своего холодного тела. Его собственное, мертвое сердце, закованное в лед веков, трещало по швам, готовое рассыпаться в прах от звука этой нечеловеческой муки. Каждый ее стон был ножом.

– Госпожа… – его голос прозвучал надтреснуто, непривычно тихо, почти умоляюще. – Перестаньте плакать… Пожалуйста…

Слова были пусты, как погремушка перед лицом цунами, но сказать что-то было невыносимой необходимостью.

Он видел, как ее плечи дергаются. Жалость, острая и беспомощная, сжимала ему горло. Жалко было до физической боли. Смотреть на это совершенное, страшное создание, сломленное в прах на грязных рельсах… Но была и другая, ледяная тревога. Его древний инстинкт сканировал ярость толпы за оцеплением. Гул нарастал. Одно неверное движение Элианы, один всплеск ее неконтролируемой боли и ярости – и это место превратится в кровавую бойню. Он не мог этого допустить. Не ради людей. Ради нее. Чтобы эта пропасть горя не поглотила ее окончательно, залив кровью.

Это место стало его могилой. Могилой Дамьена для них обоих. Надо было уйти. Срочно.

– Пойдемте, – голос Мариуса набрал твердости, стальной стержень сквозь надрыв. Он осторожно, но неумолимо приподнял ее. – Пожалуйста.

Она не сопротивлялась. Рыдания стихли, сменившись глухими, прерывистыми всхлипами, как у выброшенного щенка. Ее тело было безвольным, тяжелым. Она позволила ему обхватить ее за плечи, повести. Ее шаги были шаркающими, неуверенными, взгляд устремлен в никуда, сквозь бетон и сталь вокзала,