Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

коктейль сандала, жасмина. Ничего. Абсолютно ничего. Не слабее – отсутствовало. Как будто его дыхания, его присутствия в этой комнате за всю ночь… не было вовсе. Только запахи камня, пыли, своих собственных духов и… пустота. Зловещая, кричащая пустота.

Сердце, мощное и ровное, вдруг замерло на долю секунды, а потом рванулось вперед с бешеной скоростью. Она вскочила. Не встала – взметнулась с кровати, как выпущенная тетивой стрела. Глаза, мгновенно ставшие черными безднами с дрожащими краями зрачков, метались по комнате.

– Дамьен? – позвала она, голос звучал неестественно громко в тишине.

Ни ответа, ни шепота, ни дыхания. Ничего. Она ринулась в ванную – пусто. Заглянула за ширму – никого.

Паника, холодная и липкая, обволокла ее, сжимая горло. Она подбежала к огромному резному шкафу, распахнула его створки, натянула джинсы и майку. И тут… взгляд упал. Не на ее вещи, а на соседние полки. Пустые. Совершенно пустые. Там, где должны висеть его безупречные костюмы, лежать его рубашки, стоять коробки с туфлями… ничего. Только голое дерево, пылящееся на свету. Как будто его здесь… никогда не было.

Холодная волна ужаса накатила с такой силой, что ее отбросило назад. Предчувствие, острое и неоспоримое, вонзилось в сердце ледяным клинком. Нет. Нет, нет, нет!

Она была в гостиной за мгновения, даже не вспомнив, как преодолела расстояние. Дверь распахнулась с такой силой, что задребезжали стекла. Мариус поднимался по ступеням замка, его лицо было каменным, но в глазах – бездонная скорбь.

– ГДЕ ОН?! – ее крик разбил тишину, как молоток по хрусталю. Она не просто кричала – она рвала воздух, наполненный отчаянием и яростью. – МАРИУС! ГДЕ ДАМЬЕН?!

Мариус опустил голову, не в силах встретить ее взгляд, пылающий черным огнем. Он молчал. Это молчание было громче любого крика.

– НЕ МОЛЧИ! ГОВОРИ! – она ринулась к нему, схватила его за плечи своими стальными руками, затрясла с силой, от которой даже могучий вампир дрогнул. – У него дела? Он скоро вернется? ОТВЕЧАЙ!

Мариус лишь сжал губы в тонкую белую ниточку. Он не сопротивлялся, но его молчание было крепостью. И тогда она почувствовала. Не словами, не слухом – всей своей новой, чудовищно обостренной сущностью. Волна эмоций, исходившая от него: глубокая, выстраданная скорбь и… тяжелая, как свинец, вина. Вина за молчание, вина за послушание, вина за то, что он знал.

– Нет… – прошептала Элиана, и ее голос вдруг стал хрупким, как первый лед. – Мариус… нет…

Она отпустила его плечи, отступила на шаг. Взгляд ее был безумен, потерян. И тогда она сделала последнее отчаянное движение. Она резко приблизила свое лицо к нему, вдохнула полной грудью, ища хоть след, хоть пылинку, хоть эхо его запаха на верном слуге.

Ничего. Ни сандала, ни жасмина. Только холодный, знакомый запах Мариуса – влажной земли после дождя, старой крови и непоколебимой преданности. Преданности, которая сейчас заставляла его молчать.

– Я не чувствую его… – прошептала она, и в голосе ее стояла бездна непонимания и боли. – …но чувствую твой запах. Запах преданности…

Резко развернувшись, она выбежала на балкон. Мариус бросился следом. Он увидел лишь, как она с края балкона взметнулась вверх с нечеловеческой силой. Огромные черные крылья, материализовавшись из воздуха с гулким хлопком, взрезали предрассветную мглу. Она рванула вперед, как черная молния, вверх и на восток, к городу, растворяясь в серых сумерках с безумной скоростью отчаяния.

Мариус не стал медлить. Его рука молниеносно выхватила телефон. Голос был низким, резким, лишенным всяких эмоций, кроме абсолютной решимости:

– Ник. Срочная эвакуация. Центральный вокзал. У вас максимум десять минут. Люди НИЧЕГО не должны увидеть. Ничего.

Он сунул телефон в карман и спрыгнул с балкона в пустоту. Он бросился вслед за исчезающей точкой в небе, в погоню за госпожой, летящей навстречу самой страшной правде.

Мариус приземлился на крыше соседнего склада, его взгляд мгновенно охватил хаос. Перрон был оцеплен полицией в штурмовом снаряжении, за лентами – возмущенная, гудевшая толпа. «Рейс уже отходит!», «Террористическая угроза? Где доказательства?», «Впустите нас!» – крики сливались в гулкий рокот. Техника Ника сработала чисто: люди были оттеснены, поезда замерли, но удержать эту бурю долго было невозможно.

И тогда он увидел ее.

На опустевших, неестественно тихих путях, между громадами замерших составов, металась тень. Не охотница, не хищница – раненая лань. Элиана носилась по перрону, по рельсам, врывалась в пустые вагоны и вылетала обратно. Ее движения были резкими, порывистыми, лишенными всякой вампирской грации – только слепая, сокрушительная паника. Она вдыхала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, пытаясь поймать его след в море запахов машинного масла, бетона и человеческого страха. Ничего. Только ледяная, режущая пустота.

Мариус спрыгнул вниз, приземлившись бесшумно, как тень. Он бросился за ней.

– Госпожа! Остановитесь! Пожалуйста! – Его голос, обычно незыблемый, звучал надтреснуто от сдерживаемой боли.

Она не слышала. Или слышала, но не воспринимала. Когда он попытался схватить ее за руку, она отшвырнула его с чудовищной силой. Его тело, крепкое как скала, пролетело несколько метров и врезалось в стальную колонну поддержки навеса. Металл взвыл от удара, оставив вмятину. Он вскочил, снова – к ней.

Она рванула вдоль состава. Он – следом. Она взмыла на крышу вагона. Он – за ней. Она снова отшвырнула его – на этот раз вниз, на перрон. Он кувыркнулся, искры брызнули из-под подошвы обуви, едкий запах горелой резины смешался с пылью. Он поднялся, смахнул пыль с костюма. Сдаваться было нельзя. Но он понял, что ее не остановить.

Он просто встал. Посреди путей. Стал ждать. Как скала посреди шторма. Он видел, как ее силы, подточенные безумием отчаяния, начинают иссякать. Ее движения замедлились, дыхание стало прерывистым, рывками. Элиана замерла у последнего вагона, обхватив лицо руками, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий.

И тогда она его увидела. Увидела его непоколебимое ожидание. Словно прорвав плотину, она ринулась к нему. Не летела – бежала, спотыкаясь о шпалы, как смертная.

– Здесь! – ее голос был хриплым, сорванным. – Здесь твой след заканчивается! Но я НЕ ЧУВСТВУЮ ЕГО! ГДЕ ОН?!

Она вцепилась ему в лацканы дорогого костюма, с такой силой, что ткань затрещала на швах. Ее пальцы впились в грудь, словно когти. Она трясла его, заставляя подпрыгивать на месте.

– ГОВОРИ! СКАЖИ МНЕ! ПРОШУ ТЕБЯ!

Она не требовала больше – умоляла. Слезы, горячие и соленые, текли по ее лицу, оставляя блестящие дорожки на пыльных щеках. Глаза, огромные и черные,