Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

«Пока не заметила,» – пронеслось в его голове, когда он, обессиленный, откинулся на подушки, а она, сияющая и неутолимая, прильнула к его груди. «Скоро. Когда я окончательно потеряю вампирскую сущность, эта немощь будет сквозить сквозь любую маску.»

Они лежали обнявшись, ее голова на его плече. Тишина комнаты нарушалась только мерным, глубоким биением по очереди - ее сердца и его собственным, все еще бешеным, срывающимся на хрип перебоем. Луна плыла за окном, отбрасывая длинные тени.

– Дамьен… – ее шепот был сонным, довольным. Она прижалась носом к его шее, к тому месту, где пульсировала тонкая, хрупкая человеческая вена. – Твой запах… Он стал… слабее.

Сердце его упало, замерло на мгновение. Она чувствует. Чувствует, как я утекаю сквозь пальцы. Он собрал все силы, чтобы голос звучал легко, почти насмешливо:

– Просто твое обоняние стало сильнее, милая. – Он нежно провел пальцами по ее спине, чувствуя под кожей остаточную дрожь ее силы, ее бессмертия. – Теперь ты унюхаешь мышь за версту.

Она тихо рассмеялась, этот чистый, беззаботный звук, который теперь резал его, как нож.

– Наверное… – Она зевнула, по-человечески широко и мило, прижимаясь еще ближе. – Так… хорошо…

И через мгновение ее дыхание стало ровным, глубоким, неестественно спокойным для живого существа, но все еще сохраняющим какую-то человеческую беззащитность в позе.

Он смотрел на нее, на это совершенное, страшное и бесконечно дорогое создание, уснувшее на его груди. Еще одна человеческая слабость… Сон. Она была мостом между двумя мирами – светом своей прежней жизни и тенью вечности. «Может быть… если она так висит между ними… ее человеческие привычки – сон, этот детский восторг, доверчивость – останутся? Или они, как его силы, медленно угаснут, растворившись в холодной мощи вампира? Или просто исчезнут позже? Когда мост окончательно рухнет?»

Вопросы кружились в голове, смешиваясь с болью, усталостью и леденящим страхом. Его собственные веки отяжелели, как свинцовые заслонки. Физическое и эмоциональное истончение после близости, после постоянной борьбы за то, чтобы скрыть свою немощь, взяло свое. Темнота за окном казалась густой, вязкой. Он почувствовал, как сознание сползает куда-то вниз, в бездонную черную пустоту, где не было ни боли, ни страха, ни этого душераздирающего контраста между ее вечностью и его скоротечностью. Он провалился в небытие, унося с собой образ ее спящего лица.

Глава 21. Разорванная нить

Дамьен проснулся внезапно и жестоко. Не свет, а голос. Низкий, почтительный, но неумолимый, как удар колокола по мерзлому металлу.

– Господин. Пора.

«Пора». Слово прозвучало как приговор. Не просто вставать. Пора уходить. Уходить из этой комнаты, из этого замка, из ее жизни. Пока еще можно было уйти самому, а не быть вынесенным как обуза. Прикосновение Мариуса к плечу было твердым, как сталь, и таким же холодным. Дамьен открыл глаза. Предрассветная мгла висела в воздухе, тяжелая и безмолвная. Элиана спала рядом, ее профиль на подушке казался высеченным из лунного камня – вечным, безмятежным, недоступным. Дыхание ее было ровным и глубоким, пульс под тонкой кожей шеи – мерным и неумолимым.

Он медленно, с тихим стоном, который застрял где-то в горле, поднялся на локоть. Каждое движение отзывалось болью в переутомленных мышцах, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Его собственное сердце – этот предательский, ненавистный мотор – колотилось за ребрами с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет хрупкую грудную клетку. Бум-бум-бум. Дикий, хаотичный ритм. Бум-бум-бум. Как забытый, но яростный барабан смерти. Он ненавидел его. Ненавидел сильнее, чем когда-либо ненавидел врагов. Ненавидел за слабость, за предательство, за то, что оно украло у него все – силу, вечность, ее. Он мечтал вернуть его – это живое сердце – а теперь оно стало его палачом, отсчитывая последние удары его присутствия рядом с ней.

Он не мог уйти, не коснувшись. Не попрощавшись. Хотя бы так. Дрожащая рука, еще теплая от постели, медленно протянулась. Кончики пальцев с невероятной нежностью коснулись ее щеки. Кожа была гладкой, холодной, как полированный алебастр под утренней росой. Он провел пальцем по скуле, вдоль линии челюсти, запоминая каждую кривизну, каждый холодок. «Прости», – шевельнулось беззвучно на его губах. «Прости за все. За то, что дал тебе вечность и не смог разделить ее. За то, что ухожу».

Она не проснулась. Лишь слегка поморщилась во сне, как ребенок, которого коснулся ветерок, и прижалась щекой к его ладони на миг, ища тепла, которого у нее почти не оставалось. Этот бессознательный жест был последней каплей.

Боль в груди вспыхнула ослепительно, остро, как нож. Слезы, горячие и постыдные, хлынули из глаз, застилая видение. Он резко одернул руку, словно обжегся. Больше нельзя было медлить. Нельзя было позволить ей увидеть его таким – плачущим, сдавленным болью, смертным.

Он сорвался с кровати, движения резкие, неловкие, продиктованные паникой и физической немощью. Ноги подкосились на мгновение – сердце выпрыгивало, воздух свистел в горле. Он схватился за спинку кресла, оставив на темной ткани влажный отпечаток ладони. Слезы текли по лицу безостановочно, смешиваясь с потом на висках. Он не вытирал их.

Одним рывком он натянул халат и, не глядя на спящую фигуру на кровати, бросился к двери. Выскочил. В прохладный полумрак коридора. Дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком, отрезав кусок его души.

Он прислонился к холодной каменной стене, давя кулаком на грудь, пытаясь заглушить бешеный, ненавистный стук своего живого сердца. Бум-бум-бум. Оно билось так, словно хотело вырваться наружу и остаться здесь, рядом с ней, навсегда. Но Дамьен знал: оно билось ему наперекор. Оно билось к его концу. И он уйдет первым, оставив ее в этом холодном, вечном совершенстве. Один на один с бессмертием, которое он ей подарил. Барабан смерти заглушил все остальные звуки мира.

Лучи солнца скользнули по лицу Элианы, ее сознание вернулось мягко, как всплытие со дна темного озера. Она потянулась, рука инстинктивно потянулась через простыни, ища знакомое тепло, твердый контур плеча, шелковистые пряди волос… Пустота. Прохладная, просторная пустота там, где должно было быть его тело. Она приоткрыла глаза, все еще затуманенные сном. Наверное, уже встал… «Дела, вечные дела», – мелькнула мысль, еще сонная, не тревожная.

Она осталась лежать, повернувшись на спину, вглядываясь в узоры балдахина. И вдруг… что-то было не так. Воздух. Она медленно, глубоко вдохнула носом, пытаясь уловить его аромат – тот сложный