Виннипегская Cтена и я - Мариана Запата

– Ты не должна была уезжать так внезапно.

Это было уже слишком. Я оказалась на грани… и виновата в этом была только я сама. Если бы я послушала свой внутренний голос и не поехала в Эль-Пасо, ничего бы не произошло. Я повела себя как идиотка. А затем дала всем возможность меня выбесить.

– Я люблю вас обеих.

– Я знаю, что любишь.

Когда-то давно, когда я была намного младше и куда более наивной, меня убивала мысль, что она любит нас одинаково. Ведь я не была психопаткой, как Сьюзи. Я просто не понимала, почему мама каждый раз оказывалась не на моей стороне. Сейчас, став старше, я осознала, что никогда не смогу попросить ее об этом. Это просто нужно было принять так, как оно есть. В плохие дни я думала, сломанные люди не могут не любить сломанных людей.

Может, я далека от совершенства и у меня свои недостатки, но еще давным-давно я поклялась себе, что никогда не буду похожа ни на одну из них.

Это была ужасная, дерьмовая мысль. Потому что я считала свою мать и Сьюзи самыми яркими примерами того, кем я не хочу стать и как не хочу жить.

Но сейчас чаша моего терпения переполнилась.

– Я не прошу тебя оборвать с ней связь, но я не буду поддерживать с ней отношения. Между нами ничего не изменится. Иногда я могу общаться с Эрикой и Розой, но не более того.

– Ванесса…

– Мама. Ты слышала, что она сказала? Что хотела бы сильнее покалечить меня той машиной. Она пыталась плюнуть в меня. Затем Рики схватил меня за руку. У меня остались синяки. Колено болит каждый божий день из-за того, как и что она сделала.

Мой голос дрогнул и сердце, похоже, тоже. Почему она не может понять? Почему?

– Я не хочу спорить с тобой, но после всего этого я просто не могла остаться.

– Ты могла отойти, – сказала мать, которая в прошлом «отходила» сотни раз. Она не могла справиться со своими проблемами, если рядом не было бутылки.

Черт побери. Я была так зла на нее в этот момент, что не могла найти ни одного цензурного слова, ничего, что не задело бы ее. Она что-то говорила, но я не слушала, потому что слишком закрылась в себе. В отчаянии я закатала рукава до локтей и сжала свободную руку в кулак. Бесполезно было считать до десяти. Хотелось сломать что-нибудь, но я сдержалась. Я, черт возьми, сдержалась. Я выше этого.

– Знаешь что? Ты права. Мне пора бежать. Много срочной работы. Позвоню позже.

В этом была вся моя мать. Она не умела бороться. Вероятно, эту черту характера я унаследовала от отца, кем бы он ни был.

– Ладно. Люблю тебя.

Я узнала, что такое любовь, от своего младшего брата, от Дианы и ее семьи, даже от своих приемных родителей. Это не было извращенное, ужасное чувство, которое заботится только о себе. Любовь разумна, заботлива, она делает все для общего блага. Я не собиралась копаться в том, что считает любовью моя мать. Я достаточно времени посвятила этому в прошлом. Прямо сейчас это было просто слово, которое от меня хотели услышать.

– Угу, тоже люблю тебя.

Я не осознавала, что плачу, пока не почувствовала, как слезы капают с подбородка на рубашку. В носу резко защипало. Ко мне вернулась пяти-шести-семи-восьми-девяти-десяти-одиннадцати-двенадцати-тринадцати-четырнадцатилетняя Ванесса и чувство, которое было так сильно в те годы: боль. Ванесса лет пятнадцати и старше в основном испытывала злость. Злость на эгоизм матери. Злость на то, что она несколько лет не могла привести себя в порядок уже после того, как нас забрали у нее. Злость из-за того, что меня подводили снова и снова.

Из сотни раз, когда мама была нужна мне, в девяноста девяти ее не было рядом, или она была настолько пьяна, что от нее не было никакой пользы. Мама Дианы была мне большей матерью, чем моя родная. Моя приемная мать дала мне больше материнского тепла, чем женщина, которая меня родила. Я практически одна вырастила Оскара и саму себя.

Но если бы не все, через что я прошла, я не была бы там, где нахожусь сейчас. Я не стала бы такой, какая я есть. Я была такой не благодаря матери и сестрам, а вопреки им. Обычно я была довольна собой. Я могла гордиться собой. А это чего-то стоило.

Едва я успела утереть заплаканное лицо и положить телефон, как дверь загрохотала от знакомого стука: бам-бам-бам. Господи, если бы я зарычала, выражение лица у меня было бы точно такое, как сейчас.

– Да? – саркастически отозвалась я, подавив желание спрятаться под одеялом, как маленький ребенок. Я никогда не делала этого раньше, даже когда, собственно, была ребенком.

Хотя «да?» не было прямым приглашением войти, я не особенно удивилась, когда дверь открылась и в нее просунулась голова человека, видеть которого в ближайшем будущем мне совсем не хотелось.

– Да? – повторила я, прикусив щеку, чтобы не сказать ему какую-нибудь гадость. Уверена, что все было написано у меня на лице и глаза наверняка опухли от слез, но я не собиралась скрывать это.

Эйден распахнул дверь и вошел. Его взгляд быстро обежал комнату, прежде чем остановиться на мне, сидящей на краю кровати. Когда он увидел то, что я не пыталась скрыть, его брови сошлись на переносице, а рот сжался в одну линию. Одна из его рук поднялась, чтобы потрогать затылок, и я старалась не обращать внимания на выступающие бицепсы, которые, казалось, при этом действии увеличивались втрое. Его кадык дернулся, в то время как пристальный взгляд еще раз скользнул по моему лицу.

– Нам надо поговорить.

Когда-то я мечтала только о том, чтобы он заговорил со мной. Но не сейчас.

– Тебе лучше провести время с Лесли, пока он здесь.

Огромные бицепсы на руках напряглись.

– Он согласился, что мне надо пойти к тебе и поговорить.

Я сощурилась, не обращая внимания на резь в глазах.

– Ты сказал ему, что мы в ссоре?

– Нет. Он и сам это понял, я ничего не говорил, – его ручищи опустились по бокам. – Я хотел поговорить с тобой еще вчера вечером.

Но я проигнорировала его стук в дверь. Я издала неопределенный звук. Какой смысл врать, если, уверена, он точно знает, что я не спала?

Эйден на мгновение сжал кулаки, прежде чем скрестить руки на груди.

– Прости за мои вчерашние слова.

Это меня нисколько не впечатлило. Уверена, он