Внезапно Папа - Татьяна Любимая

тут же закрываю снова. Просто убедилась, что это не сон. Потому что легких, до отказа забитых запахом любимого, слегка ноющей боли в низу живота и томной ломоты каждой косточки в теле оказалось недостаточно, чтобы поверить в правду случившегося.

Не хочу просыпаться. Не хочу шевелиться. Хочу вот так качаться в нежнейшей эйфории. Невесомая, прозрачная, практически неосязаемая. Зацелованная, закусанная, обласканная. Немного раздавленная тяжестью мужского тела.

Мысленно смеюсь, представив камбалу и кита. Да–да, мне кажется, я похожа на камбалу. Очень довольную, улыбающуюся камбалу.

Едва уловимый ветерок нежно трогает мои ресницы. Еще и еще. Миша! Проснулся раньше меня и тихонько будит.

– М–м, – со счастливой улыбкой потягиваюсь, не открывая глаз.

– Какие сладкие потягушечки, – раздается рядом тихий баритон, от которого божественно приятно вибрирует в груди.

Огромная горячая ладонь скользит по бедру на талию и выше, накрывает грудь. Чуть сжимает чувствительное полушарие. Другое захватывают мягкие губы. И я снова выгибаюсь дугой навстречу ласке.

– Доброе утро, ириска моя.

– Доброе утро, Медведь мой… Пора вставать… А так не хочется…

– Может не надо? Давай валяться?

– Матвей скоро проснется, нехорошо будет, если он опять нас вместе увидит. Еще и голеньких.

– Во–первых, мы укроемся. Во–вторых, мы с ним договорились, что теперь ты спишь со мной, а не с ним.

– Что? – распахиваю удивленно глаза. – Когда вы успели?

– Еще вчера утром. Когда ты сбежала от нас.

Шведов, гад! Заранее спланировал соблазнить меня? Ну ладно, ладно, я же не сопротивлялась.

– И он… не против?

– Он сказал, что мне можно. Но только мне! – предупреждающе. – Поняла?

У–у, какой собственник. Жуть как приятно.

– Поняла.

– Так–то.

Шаловливые пальчики начали новое путешествие по моему телу, активируя только–только успокоившиеся после бурной ночи клеточки.

– Хочешь до смерти меня тут… – запинаюсь, подбирая слово поприличнее, – залюбить? Я еще от первого раза в себя не пришла.

– Не–не, ты мне нужна живая. Любить я тебя хочу долго и тщательно. Отыграться за каждое дерзкое словечко, взгляд, а уж сколько было с твоей стороны провокаций…

– Так ты мне мстишь? Забыл, как сам умеешь бесить?

– Я? Бесить? Да я самый добрый человек на свете.

– Медведь ты хотел сказать.

– Медвежонок.

– Медвежонок у нас Матвей. А ты, так уж и быть, панда. Иногда.

– Согласен на панду, моя самка дикобраза.

– Ах ты… – шлепаю его по плечу. – Это значит, я самка дикобраза? А ты знаешь кто?

– Панда, – озорно любится. – Ты сама сказала!

– Клоун! – улыбаюсь в ответ, обвиваю могучую шею руками и притягиваю к себе.

– Зато люблю тебя, – произносит Медведь, нависая и глядя прямо мне в глаза. Зрачки его бегают по моему лицу, следят за реакцией, а я…

Мой внутренний, взбесившийся было голос затыкается.

– Любишь? – произношу неуверенно.

– Люблю. Не веришь?

Я не знаю! Отдаваясь Мише, я конечно же хотела быть чем–то большим для него, чем просто временная любовница, но что он любит… Меня? Меня!

Девчонку, которая влюбилась в босса, без сопротивления сдалась его чарам и желанию, наплевав на многолетние, взращённые с детства, старомодные принципы принадлежать только одному – любимому мужу. Девчонку, которая решила, будь что будет потом, но первым мужчиной выбрала Шведова.

Я очень–очень–очень хочу верить, что он по–настоящему любит, а не просто хочет только потому, что я рядом живу.

Миша истолковывает мое молчание по–своему – не верю.

– А так?

И набрасывается на мои губы жадным поцелуем. И не только на губы. Истерзанное, изъюзаное прошлой ночью тело снова любят. До невозможности нежно, до умопомрачения страстно. И мне почти не больно. Вся боль перекрывается новыми ощущениями. Да–да, абсолютно новыми, ни с чем не сравнимыми, никогда ранее не испытанными.

– Настя! – зовет Матвей из глубины квартиры.

На секунду мы с Мишей замираем, глядя друг на друга. Слава богу, успели закончить "доброе утро" и снова просто нежимся, отдыхая.

– Сейчас искать пойдет, одеваемся!

Подскакиваем оба, только я с болезненным стоном падаю обратно на кровать.

– Насть, ты чего? – беспокоится Миша.

– Больно…, – морщусь.

– Где? Что? Это я, да? Повредил что–то?

Передо мной сидит на корточках перепуганный мужчина, при этом голый, а в свете утреннего солнца я его целиком еще не разглядывала и сейчас смущенно отвожу взгляд от… Боже…

– Меня. Меня всю повредил. Везде. Ноги болят. Все болит. А еще ощущение, что эта штука все еще во мне.

– Какая?

– Ну эта, – выразительно указываю глазками на пах моего мужчины. – Не понимаю, как ЭТО во мне поместилось.

– Я бы с удовольствием тебе показал сейчас еще раз, но увы, у нас дети.

Прыскаю:

– Да-да, у нас дети. Мальчик и… мальчик.

– Настя! – настойчиво зовет Матвей уже ближе.

Миша подскакивает и со скоростью света пытается найти наши вещи, скинутые вчера им же с нас обоих в неизвестном направлении. В итоге он достает из шкафа мне футболку, себе трусы. Руки не попадают в вырезы, Медведь мой тоже путается в боксерах.

Напяливаем одежду. Запыхавшиеся, растрепанные, падаем на кровать и укрываемся одеялом как раз в момент, когда дверь распахивается.

– Настя! – спросонья хмурится на нас Медвежонок.

Представляю его удивление, когда он не нашел меня в моей комнате, но обнаружил в отцовской. Не няня, а лягушка-путешественница.

– Я тут, Матюш, – машу ему ладошкой. – Доброе утро?

– Доблое утло.

– Надо научить его стучаться. А то вдруг он еще раньше будет просыпаться, – шепчет мне на ухо Миша. – Как спалось тебе с Нежуком, Матюха? – уже громче, жестом приглашая малыша на кровать.

– Он меня лазбудил, – недовольно выговаривает ребенок, забравшись.

– Как?

– В ухо талахтел гломко.

– Ах, он негодяй. А сейчас он где?

– Опять спит.

– Так и ты бы еще поспал.

– А залядку делать будем?

– Э–эм, – Миша переводит взгляд на меня, – а мы уже с Настей сделали.

О да. Зарядка была что надо. Нагрузка на все группы мышц. Это хорошо еще, что Матвей маленький, а то я бы провалилась от стыда перед ребенком сквозь землю. Все ведь более чем очевидно.

– Беги, сынок, буди рыжего, а мы с Настей душ примем и завтрак приготовим.

Матвею повторять дважды не нужно.