Внезапно Папа - Татьяна Любимая

Меня, предварительно снова пожамкав ручищами и зацеловав, завернутую в простыню, Миша бережно несет в ванную. Настраивает нужную температуру, ставит меня внутрь ванны и тянет боксеры вниз с явным намерением залезть ко мне под душ!

– Эй, мы так не договаривались! – упираюсь ладонями ему в грудь, останавливая. – Девочки отдельно от мальчиков.

– Я хотел помочь, – строит мне брови домиком.

– Миша, мне нужна передышка! – верещу тихо, потому что вижу, о какой помощи говорит мой Медведь. – Я больше не выдержу!

Кое–как мне удается выпроводить ненасытного мужчину из ванной.

После завтрака Миша убирает со стола. Я хотела помочь, но ходить в раскоряку не понравилось, пришлось просто сидеть, наблюдать, как ловко двигается самый красивый Медведь на свете. Который, пройти мимо не может, дай ему то потискаться, то поцеловать.

Улучив момент, завожу разговор, который назревал последние пару дней.

– Миш, мне нужно съездить домой.

– Зачем?

Чувствую, как Миша напрягся. Вида старается не подавать, но брови к переносице свел.

– Скоро сессия, я хочу учебники забрать, подготовиться.

– М–м. Свозить тебя?

– А Матвей с кем останется? Он еще на карантине.

– Одна не поедешь, – отрезает Шведов, на глазах из лапочки превращаясь во властного босса, раздающего распоряжения. – Водителя дам. Полчаса хватит туда–обратно?

– Мне еще в магазин надо съездить, продукты Жене купить. Он, наверное, голодный. Часа два минимум. Ты что делаешь? – ахаю, когда металлическая вилка в руках Шведова складывается пополам как соломинка.

– Значит так! Чтобы я о твоем Жене больше ничего не слышал! Сегодня же говоришь ему, что между вами все кончено.

– Миш, ты что, ревнуешь?

Не успеваю моргнуть, как меня сгребают в охапку и я оказываюсь сидящей на Мишиных коленях. Он напряжен, а мне смешно. Обвиваю его за крепкую шею. Глаза в глаза. В его – пламя. Нехорошее такое, мурашечное.

– Настена, ты пойми. Я тебя делить ни с кем не собираюсь. Ты моя и точка!

– У–у, Медведь. Точно ревнуешь, – ерошу волосы своему гризли.

Недовольно поджимает губы. Прикасаюсь губами к уголку его губ. Мотает головой мой Медведь, уворачиваясь от поцелуев. Еложу на его коленях, пытаясь добраться до лица. Смеюсь и целую еще и еще куда попадется.

– Ты такой смешной, когда злишься.

– Настя, пожалуйста, не давай мне повода думать о тебе плохо.

– Не даю.

– Но Женя…

– Миш, я не могу отказаться от Жени… Он… мой родной брат, – шепчу на ухо и, наплевав на боль в мышцах, спрыгнув с колен Медведя, уношусь в детскую, к Матвею. Прячусь за кресло, показывая мальчику, чтобы не выдавал меня.

– Настя! – ревет Шведов, ураганом ворвавшись в комнату. – Матвей, где она? – сбавляет тон.

Ребенок невинно хлопает ресницами, будто не знает. Зато Нежук оказался тем еще предателем. Подошел ко мне, задрав к верху распушившийся хвост и мигая глазками начал тереться об мои ноги, мурча как трактор. И конечно Медведь сразу понял, где я. Подошел, сел на пол перед креслом. Глядя мне в глаза своими колюче–черными, говорит сыну:

– Матвей, ты представляешь, у нашей Насти оказывается брат есть! А она молчала!

Глажу кота от головы до хвоста с таким видом, будто специально села за кресло с ним поластиться.

– Я не молчала! Я сразу сказала! Просто кое–кто не дослушал!

– Я? Да я все это время с ума сходил! Если бы не он…

– То что? – вскидываю взгляд на Шведова.

Он рывком поднимается. В одно мгновение наши лица оказываются близко–близко.

– То моей ты стала бы еще раньше!

Глава 32. Михаил

Глава 32. Михаил

Настю отпускаю со Степкой под его личную ответственность. Предупреждаю, чтобы глаз с нее не спускал. Не потому, что ей не доверяю, а чтобы не встречались на ее пути сомнительные личности. Никому не позволю забрать у себя мою девочку. Загрызу!

То, что Евгений оказался родным братом, я принял как подарок небес и то долго не мог в это поверить. А так–то получается нет у меня конкурентов, можно расслабиться.

Ага, расслабишься тут. Настя уехала, а мне уже ее не хватает.

Вот уж никогда бы не подумал, что семейная жизнь так затягивает. Что детский смех и смех любимой женщины в унисон наполняют дом уютом и теплом. Счастьем каким–то особенным. Все предыдущие связи сейчас кажутся такими ненастоящими, корыстными, неправильными. Оглядываюсь назад и за самого себя стыдно. И оправдываться, что для опыта так нужно было, как–то язык не поворачивается. Не от большого ума с профурсетками жизнь прожигал. Но сейчас я хочу, могу и делаю, как мне кажется, правильно. По–мужски и, смею надеяться, по–отцовски.

Устроившись на полу, собираем с Матвеем лего. У него получается какая–то хитрая разноцветная конструкция. Я пытаюсь придерживаться инструкции и собрать космолет. Периодически поглядываю на настенные часы. Специально сел так, чтобы они были в поле зрения.

Нежуку наскучило валяться на диване. Спрыгнул котяра, изящно потянулся, присел на задние лапы. Начал внимательно следить за нами. Поглядываем с Матвеем на него, не затеял ли он какую пакость. Слишком подозрительно болтается сзади рыжий пушистый хвост. Эта наглая морда все больше начинает походить на домашнего ухоженного кота, а не на того бомжишку, которого я увидел впервые. А уж какая у него любовь к ребенку, только подивиться. Или по возрасту они ближе друг к другу, или от того, что Матюха скармливает ему кусочки мяса под столом, потому что сам его так и не ест. Мы с Настей делаем вид, что не замечаем Матвейкины проказы.

– Нежук, отдай!

Чуть мы отвлеклись в поиске нужных деталей, как рыжий стащил ближайшее к нему колесо.

– Отдай, кому говолю, – заваливает кота Матвей.

Начинается возня, приходится разнимать, пока эта рыжая скотина не поцарапала пупырчатого ребенка.

Нежук осмелел настолько, что рычит и кусает мне пальцы. Щелкаю его по носу, удирает под диван.

– Вот и сиди там, сволочь мохнатая.

– Сволочь мохнатая, – повторяет за мной сын.

– Матвей, не надо ругаться. Это некрасиво.

И предупреждая его вопрос, обещаю:

– Я тоже больше не буду.

Черт, тяжела отцовская доля – ребенка воспитывать правильно. Еще бы знать как это – правильно? Хорошо, что у меня Настя есть, с ней я за Матвея спокоен. Кстати, что–то долго ее нет…

– Сынок, а давай–ка