Десятый стежок - Джейн Джонсон

совершенно правильно – обращаться с невинными людьми, мужчинами, женщинами и детьми, так, как обращаетесь с ними вы, засадив их в трюм корабля, где они валяются в грязи и умирают от болезней и дурного обращения, тогда я должна вам сказать, что это жестокая религия и что ваш Бог – это не мой Бог!

В глазах раиса полыхнула ярость, она заметила, как его рука сжалась в кулак и задрожала от усилия, которое мужчина сделал над собой, чтоб удержаться и не ударить ее. Казалось, время остановилось. Кэтрин пристально смотрела на него, пока не почувствовала, что колени вот-вот подогнутся, все еще не понимая, то ли она сказала что-то ужасное и ей осталось лишь несколько мгновений жизни, чтобы успеть пожалеть об этом, то ли коснулась какой-то очень болезненной темы и это привело его в замешательство. Но когда она уже решила, что случилось именно последнее, он выкрикнул какой-то приказ, и несколько секунд спустя ее схватили двое пиратов, примчавшиеся на зов капитана.

– Нет время спорить с тобой. Надо вести корабль через Бу-Регрег, а потом к причал. У меня вообще нет привычка спорить с женщины. Тебя отправят обратно, к твоим люди. И твой судьба будет такой же, как их судьба. Никто не смеет оскорблять мой религия и мой Бог. Никто не смеет оскорблять память о моя семья. Я думал, ты стоишь больше, и не только деньги. Но ты такая же, как все остальной, невежественный и неверный. Ты могла бы жить как королева, в самый красивый дом в касба, но теперь будешь сидеть со все остальные.

Он махнул матросам рукой и отвернулся.

Глава 18

Аэропорт Касабланки произвел на меня потрясающее впечатление. Не успела я войти в главный вестибюль, как со всех сторон была окружена толпами людей – путешественники в дорогой одежде от лучших европейских дизайнеров, мужчины в строгих костюмах, солнечных очках и развевающихся пышных джеллабах, женщины из стран Западной Африки в платьях из ярких набивных тканей и причудливо накрученных тюрбанах, огромные семьи со множеством детей, мусорные тележки, прогибающиеся под тяжестью набитых отбросами мешков, кучи чемоданов и картонных коробок, упакованных в пластик. Я миновала молельную комнату, где множество мужчин стояло на коленях на молитвенных ковриках, какую-то футбольную команду в форменных спортивных костюмах, бесчисленных охранников с огромными пистолетами… Все вокруг вертелось и крутилось, все вещало на самых разных языках – просто Вавилонское столпотворение. Мой школьный французский совсем не годился для понимания ни придушенных сообщений, звучавших из динамиков внутренней трансляции, ни указателей. Я целый час выстояла в очереди к пункту паспортного контроля; запинаясь, ответила на вопросы офицера из иммиграционной службы. Потом выяснила, где выдают багаж, забрала свои сумку и чемодан и наконец, спотыкаясь, выбралась наружу, где было жарко как в печке. На стоянке такси оказалась всего одна машина. «Мерседес», но не обычный, а древний длинный лимузин. Я уставилась на него, не веря собственным глазам. Наверное, ждет какую-нибудь местную знаменитость, подумала я, но едва остановила на нем взгляд, водитель буквально вылетел со своего сиденья и схватил мои сумки. Я сопротивлялась не менее решительно.

– Combien a la Gare de Casa Port?[44]

– Для вас, мадам, триста дирхемов, – ответил он на отличном английском.

– Я дам вам двести.

– Двести пятьдесят.

– Двести.

Он уставился на меня с обидой. Я уже решила, что сейчас начнет читать мне лекцию о голодающих детях, но таксист лишь махнул в сторону «мерса»:

– Такая прекрасная машина, как же мне ее содержать при таких ценах за проезд?

Ответа на подобный вопрос у меня не было, так что я просто пожала плечами и улыбнулась.

Он тяжко вздохнул.

– Какие у вас красивые глаза! Ладно, ради ваших глаз и за двести отвезу.

– Мой поезд на Рабат отходит в пять. Мы успеем?

– Иншаллах. Все в руках Божьих.

Немного нервничая, я смотрела, как мои сумки исчезают в багажнике, потом забралась на заднее сиденье. Когда к машине по зову водителя подошел еще один мужчина, а потом еще один, я вытащила свой мобильник и приготовилась звонить мадам Рашиди в надежде, что та даст мне какой-нибудь полезный совет или по крайней мере поставит в известность местную полицию. Водитель занял свое место за рулем, а его приятели скрылись из виду позади машины. Я завертела головой по сторонам, словно параноик. И обнаружила, что мужчины толкают машину, чтобы она завелась. С третьей попытки мотор с ревом заработал.

Ну блеск, подумала я. Я одна в этой чужой – совершенно чужой! – стране, в машине с мужчиной, который уже сделал комплимент моим глазам, а теперь еще двое сидят рядом с ним впереди, и мы направляемся в город, где я никогда не бывала, причем в автомобиле, который может сломаться в любой момент. Наверное, Элисон все же была права. Я и сама уже начала сомневаться в разумности своей авантюры.

Сомнения грозили перерасти в панику, когда мы въехали на окраину города и водитель самым жутким образом резко перестроился, через три ряда транспорта, чтобы резко свернуть налево. Безликая улица, по которой мы теперь неслись с пугающей скоростью, не давала никакого представления о стране, в которую я приехала. И тут, совершенно внезапно, мы оказались посреди трущоб.

Водитель, наверное, увидел в зеркале заднего вида мое выражение лица, потому что сразу обернулся, одной рукой по-прежнему небрежно придерживая рулевое колесо на скорости, наверное, миль шестьдесят в час, и весело пояснил:

– Там у них камера и полиция. Всегда меня останавливают, очень дорого обходится.

Я попыталась представить себе худшее, что может произойти с женщиной, оказавшейся одной в трущобах Касабланки, и сосредоточила все внимание на незнакомом пейзаже, проносившемся за окном летящей и виляющей машины. Полуразвалившиеся домики из необожженного кирпича, сараи, обитые листами оцинкованного железа, между которыми вились переулки с утоптанной красноватой землей, а на ней – обычное для стран третьего мира мельтешение: мелкие черные козы, тощие куры, облезлые кошки и дети в лохмотьях; а еще ржавеющие под палящим солнцем остовы машин, сорняки, пробивающиеся сквозь разваливающиеся скелеты сломанных и брошенных мотоциклов и велосипедов, веревки с сохнущим бельем, болтающимся под пыльным бризом, яркие ковры, вывешенные на стенах террас, крыши из гофрированного железа, на которых торчат целые леса антенн спутниковых тарелок. Возле столба линии электропередачи сидели на корточках двое мужчин – играли в какую-то игру, похожую на шашки, но пользуясь цветными крышками от бутылок и камешками; другие сидели возле дверей, курили и бессмысленно пялились в пространство.

Женщина,