Десятый стежок - Джейн Джонсон

– Здравствуйте. Я Джулия Лавэт.

Он расплылся в широчайшей улыбке, продемонстрировав редкие зубы.

– Enchante, madame[47]. Bienvenue, добро пожаловать в Марокко!

Он приблизился, экспрессивно потряс мне руку и тут же освободил меня от сумки и чемодана.

– Вы Идрис аль-Харкури? – спросила я. Мужчина оказался совсем не таким, как я ожидала. Из объяснений мадам Рашиди я вообразила себе элегантного молодого человека, образованного и эрудированного, способного быстренько провести меня по всему городу, сыпля как из рога изобилия всякими старинными преданиями. Но сейчас у меня было впечатление, что этот Идрис вообще не имел привычки к пешим походам куда бы то ни было, да и ленивая улыбка вряд ли могла скрывать острый интеллект. Но я успокоила себя тем, что мне еще рано судить, что может оказаться за фасадом этой незнакомой культуры. Может, не стоит делать поспешных заключений.

Мужчина удивленно смотрел на меня, поэтому я повторила свой вопрос, добавив:

– Idriss, le cousin de Madame Rachidi, mon guide?[48]

Тут он отчаянно замотал головой:

– Ah, non, non, non, desole, madame. Idriss ne pouvait pas m’accompagner. Il est occupe ce soir. Moi, je suis Said al-Omari, aussi le cousin de Madame Rachidi[49].

Так. Еще один кузен мадам Рашиди. Я медленно переводила его речь на английский, следуя за ним. А он тащился впереди с моим багажом, не пустив в ход – а может, просто решив ими пренебречь – ни выдвижные ручки, ни колесики.

Распахнув багажник маленького ржавого синего «пежо» с опознавательными знаками официально зарегистрированного такси, он сложил туда мои вещи, помог забраться на заднее сиденье, совершил разворот в нарушение всех правил дорожного движения и быстро помчался по главной улице города, который выглядел таким же безликим и европейским, как Касабланка.

Монументальные правительственные здания, огромный почтамт, ряды современных магазинов, муниципальные парки и садики, сверкающие обилием цветов, офисные здания, парковочные площадки. Пока эти стандартные красоты современного города мелькали мимо, я позволила себе несколько расслабиться, мысленно улететь прочь и зависнуть – подобно насекомому над венериной мухоловкой – над последним разговором с Элисон и Майклом.

Что это они там обнаружили настолько важное, что это заставило Майкла вернуться в Корнуолл, не говоря уж о его предложении оплатить мне дорогу назад? И что – тут у меня все сжалось внутри, – что он наговорил Анне по поводу всего этого? Перед тем как уехать из Лондона, я, хорошо себе представляя, какие опасности могут подстерегать одинокого путешественника, отнесла книжку Кэтрин в книжный магазин в Патни, где имелся ксерокс, и аккуратно сняла копию с каждой страницы, осторожно разворачивая и укладывая ее как можно более плоско, стараясь не повредить корешок и пользуясь самым сложным режимом графического воспроизведения, какой только мог предложить этот аппарат, чтобы получить максимально четкое изображение записей, сделанных мягким грифелем. Пришлось несколько раз начинать все заново, действовать крайне аккуратно и тщательно. Я затратила на копирование больше часа, и обошлось оно мне почти в десять фунтов, но дело того стоило – я обрела некоторое спокойствие, перестала дергаться. Более осторожный человек, видимо, оставил бы оригинал дома, а с собой взял копию, но я была не в силах расстаться с этой книжкой, потому оставила копию у своего адвоката.

Сейчас моя ладонь была засунута внутрь сумки, лежавшей на колене, и нежно гладила обложку «Гордости рукодельницы». Я нередко задумывалась над тем, ради чего владельцы домашних животных гладят своих питомцев: для собственного или для их удовольствия? И вот сейчас ощущение мягкой телячьей кожи под пальцами успокаивало меня, придавало уверенности своим весомым присутствием. Когда мы проехали сквозь арку в рассыпающейся глинобитной стене и выбрались из современного города в средневековую медину[50], я прижала книжку к груди и завертела головой направо-налево; Англия сразу же была забыта. Здесь действительно была совершенно чужая земля. На улицах – настоящая людская каша, мешанина и толкучка; старики в хламидах с капюшонами, женщины с закрытыми покрывалами лицами, мальчишки-тинейджеры в смешных одежках, от средневековых до свободно болтающихся мешковатых джинсов с фенечками в стиле хип-хоп. Вокруг орала музыка, всепроникающая и непрерывная, – традиционные североафриканские мелодии и голоса смешивались со взрывами ударных и бас-гитар. Такси виляло и тащилось со скоростью улитки, пробираясь сквозь поток людей на велосипедах, мопедах и в тележках, запряженных ослами, открывая передо мной потрясающий вид рыночных прилавков и ларьков, заваленных разнообразной снедью, узких переулков, с обеих сторон ограниченных высокими стенами домов без окон, но с изукрашенными резными дверьми из древнего, окованного железом дерева, изящных высоких башен, крытых сверкающей зеленой плиткой, и ворот из кованого железа, сквозь которые я успевала разглядеть замечательные внутренние дворики с апельсиновыми деревьями и цветущими зарослями бугенвиллеи. Потом мы свернули за угол, и тут темнеющий в опускающихся сумерках воздух потряс мощный призыв муэдзина.

У меня мороз пробежал по спине – это был как бы контрапункт. Я закрыла глаза и прислушалась. Аллах акбар. Аллах акбар. Ла иллах иль Аллах, Мохаммед расуль Аллах. Мохаммед расуль Аллах. Хайя рала салах. Хайя рала салах… Я уже чувствовала себя в самом сердце ислама.

Через несколько минут волшебные чары рассеялись. Саид крутанул руль и заехал на раздолбанный тротуар; мотор немного потрясся и замолк. Было уже совсем темно, – единственным источником света поблизости были синеватые отсветы электросварки: какой-то мужчина латал свою машину через дорогу от нас, и аппарат бросал вокруг тревожно мятущиеся тени, которые плясали и подскакивали, как дервиши[51].

Потом рядом, возле моих ног, что-то мелькнуло – я уловила это боковым зрением. Резко повернувшись, я замерла на месте: это был черный кот, тощий как щепка. Его глаза светились, в них мигало пламя сварки. Он взмахнул хвостом и исчез в ночи.

– Allez, madame, идемте со мной. Дар эль-Бельди вон там, par ici.

Я последовала за ним по переулку, такому узкому, что могла коснуться стен по обе его стороны, не раскидывая рук. Стены домов были сложены из грубой адобы, кирпича-сырца, и прорезаны огромными дверьми. На пороге одной из них сидела сгорбленная старуха. Когда мы приблизились, она улыбнулась Саиду, и я увидела, что глаза у нее белые из-за сплошных катаракт и сияют так же, как глаза только что встреченного кота. Она протянула мне сухую коричневую ладошку, больше похожую на птичью лапку:

– Садака аль-аллах[52].

Саид, хоть и нагруженный моим багажом, остановился, сунул руку в карман, косо пришитый к его куртке, достал две монетки и положил ей в руку.

– Шукран, шукран, сиди. Баракаллафик[53].

Мы прошли дальше и