Свидание со смертью - Келли Криг

Каждую ночь вплоть до сегодняшней я более-менее успешно справлялась с тем, чтобы избегать своих глубоких чувств, как и всего груза того, что на самом деле означала моя смерть. Что это будет означать для других…

Конечно, я переделала все дела. Все те вещи, которые девяносто процентов людей никогда не успевают совершить. Например, я созванивалась по FaceTime с родителями и ездила с Брук в местный сад на дегустацию вина и сбор яблок навеселе. Мы с ней так смеялись над старыми временами, что на несколько часов я забыла о своем незавидном положении. Вчера я звонила остальным друзьям, чтобы поболтать, все это время притворяясь, будто ничего особенного не происходит, в то время как на самом деле происходило абсолютно всё.

Однако сегодня вечером мне не хотелось ни с кем разговаривать. Ни с кем, кроме него.

Поскольку мне это не светило, я могла попытаться применить свой излюбленный трюк — устроить марафон мюзиклов или объесться любовными романами, но проблема была в том, что все эти вещи больше не заставляли меня чувствовать себя живой. За те дни, что прошли с тех пор, как я покинула Священные Чертоги, все мои прежние увлечения стали казаться мне непозволительной роскоши развлечениями. Да у меня в любом случае не было душевных сил на то, чтобы на них сосредоточиться.

Вместо этого я застряла в каком-то странном подвешенном состоянии, одновременно надеясь на чудо и в то же время желая, чтобы этот злосчастный второй ботинок наконец грохнулся об пол — хотя бы для того, чтобы освободиться от боли пребывания в таком вот неопределенном лимбе.

Я прижала руку к двери и прижалась лбом к ее прохладной поверхности, тоскуя по гробовщику своей души сильнее, чем по кому-либо или чему-либо еще после того, как узнала, что смотрю в дуло метафорического и неотвратимого пистолета.

С одной стороны, моя тоска по нему не имела никакого смысла. С другой стороны, учитывая то, как он заставлял меня чувствовать себя — что любовь все-таки возможна, — мои желания обретали абсолютный смысл в этом безумном мире.

Но с другой стороны, Смерть не отвечал на мои ухаживания и не флиртовал в ответ — как бы смело ни заставляло меня себя вести знание о моей неминуемой гибели. Он оставался несбыточной мечтой. Мы были несбыточной мечтой. А на них у меня больше не было времени.

— Хотела бы я, чтобы все было иначе, — прошептала я, отстраняясь от двери и готовясь завершить этот вечер хорошей, долгой и безобразной истерикой, раз уж реальность наконец соизволила обрушиться на меня, окончательно превратив в хлам мой и без того шатающийся мир.

Но стоило мне снова повернуться, как я подпрыгнула от неожиданности, обнаружив его прямо перед собой: все его шесть футов с лишним сексуального мрака и обреченности застыли между мной и остальной частью моей пустой квартиры, а в его ледяном взгляде читалась невиданная прежде дикость.

У меня перехватило дыхание, а сердце сорвалось в гипердрайв.

Яростно глядя на меня, напрягая каждую мышцу своего тела, он преодолел разделявшее нас расстояние в два длинных шага.

Он схватил меня своими татуированными руками.

А затем его губы — теплые и требовательные — накрыли мои за мгновение до того, как он вжал меня в дверь, пригвоздив к ней.



33 ЖНЕЦ

К черту надежду — по крайней мере, ту, которую я питал для себя.

Может быть, капля рая — это всё, что нужно кому-то вроде меня.

Какое бы чистилище ни ждало меня после всего, что я сделал — и собирался сделать, — оно могло забрать меня. Уже сейчас я мог с уверенностью сказать, что неизбежные муки, с которыми я столкнусь за пренебрежение своими обязанностями, нарушение клятвы, переход этой черты… с ней… стоили того.

Она пахла вишней и ванилью, а ее тонкий аромат цитрусовых и жимолости дразнил мои воспоминания о той ночи на Хэллоуин, когда она обвила руками мою шею, а ее податливые изгибы столкнулись с моими несгибаемыми костями.

Когда Хелена ответила на поцелуй, ее теплые и мягкие руки обхватили мое лицо, а губы отвечали на требования моих. Теперь ее желание не было скрыто: она прижимала меня к себе, и ее страсть развеяла все мои сомнения насчет того, что я ей не нужен. Что она не имела в виду то, что говорила мне.

Имела.

И это знание высвободило внутри меня что-то свирепое, алчную жажду, которую я так долго пытался держать в узде — ту самую, что теперь выплеснулась из моей разорванной и изуродованной войной души, вливаясь в мою кровь и воспламеняя плоть.

Заброшенная и покинутая так надолго, эта оболочка из мышц и кожи стала мне чужой. Но в этот момент, когда Хелена прижималась ко мне, а ее сердце отбивало сигнал SOS, на который мне так хотелось ответить — и который хотелось унять, — я снова безвозвратно слился со своим телом. И с ее тоже.

Ее руки то ли соскользнули, то ли опустились ниже, чтобы вцепиться в воротник моей куртки, и от того, как эти тонкие и изящные пальцы сжались на жесткой черной коже, мой язык нырнул вглубь, чтобы попробовать ее на вкус.

Тихий стон сорвался с ее губ, когда она встретила мое вторжение ответным движением собственного языка, и эта жадная ласка в сочетании с тихим звуком удовольствия пустила по моему телу рябь. Сама мысль о том, что я сделал хоть что-то ей по нраву, грозила поджечь меня изнутри.

Мне хотелось большего. Мне хотелось слишком многого.

Заставить этот стон перерасти в крик. Попробовать на вкус все остальное в ней — и языком, и духом.

Я хотел ее подо мной, обнаженную, раскрасневшуюся, безумную.

Уперев одну руку в дверь, я обхватил ее лицо другой, прижимаясь к ней по мере того, как чистое, ничем не разбавленное желание разрывало меня на части. Мои мышцы натянулись, а кровь зашумела в венах, отчего все во мне — моя кожа, мой разум, мои джинсы — вдруг стало… тесным.

Сколько времени прошло с тех пор, как я чего-то хотел? Чего-то по-настоящему важного…

Хелена была важна.

Она заставляла меня чувствовать то, в способности ощущать что-либо я уже успел разувериться. Она вытащила всю мою чертову душу на свет, где краски за пределами черного и белого буйствовали в мире, которому я не принадлежал — и не мог принадлежать.

Мне было уже все равно. Никакого значения больше