Просто ещё одна летняя влюбленность - Лира Пэриш

Он протягивает руку и берет меня за руку. Солнце опускается за воду, и небо темнеет. Его большой палец трется о мои пальцы, и мое тело расслабляется.

Никаких решений о нас и нашем будущем не будет принято до третьего августа. У нас есть двадцать дней, и за это время может измениться так много.

Я позволяю ему утешить меня, зная, что мы переживем этот шторм вместе.

Глава 25

Электричество отключается сразу после полуночи, и становится тихо, если не считать ветра и моря. Дождь продолжает идти, то заливая сильно в течение получаса, то отступая, будто шторм стучится перед тем, как войти.

Мы дважды пробовали запустить генератор. Я дергал за шнур десять минут, пока Венди держала фонарик. Генератор чихал, кашлял и снова глох.

— Все нормально. Наверное, стоит вернуться внутрь. — Она хватает меня за руку. — Ты пытался.

— Блядь, — шепчу я, следуя за ней вверх по лестнице. Мы промокли до нитки.

Фонарь на стойке освещает холл, в гостиной и на кухне зажжено несколько свечей. Мы остаемся на первом этаже из-за сильного ветра.

— И что теперь будем делать? — спрашивает она с улыбкой. — Хочешь начать пить? Я улыбаюсь.

— Не стоит ли нам быть в трезвом уме на случай, если случится что-то серьезное?

— Их не зря называют «ураганными каникулами». — Венди идет на кухню.

Я слышу, как открывается и закрывается дверца шкафа, и она возвращается с бутылкой «Файрбола». Я смотрю на этикетку и перевожу взгляд на нее.

— Нет, — говорю я, качая головой.

— Ой, да ладно. Отстойно только вначале.

— Звучит как дерьмо «знаменитые последние слова».

Венди откручивает крышку и делает долгий глоток из горла. Она протягивает мне бутылку, и я беру ее.

— Это давление сверстников.

— Нет, — говорит она, снимая мокрую футболку и шорты, оставшись в бюстгальтере и трусиках. — Вот это давление.

Я делаю два больших глотка и качаю головой, потому что это пиздец как отвратительно. Я ставлю бутылку на журнальный столик, она подходит ко мне и снимает мокрую одежду с моего тела.

Мы стоим в белье посреди холла.

— И что будет, если твоя бабуля решит прийти сюда?

— Риск того стоит. К тому же, без центрального кондиционера здесь жарко.

Дом содрогается, будто соглашаясь. Шторм все еще в сорока милях от берега, и стыки балок стонут при каждом сильном порыве.

— Здание было усилено, — ободряет Венди.

— Когда? — спрашиваю я.

— Десять лет назад.

— Просто скажи мне, когда мне стоит волноваться. Венди садится на диван, увлекая меня за собой. Ее волосы распущены и вьются там, куда попал дождь. Я сажусь рядом с ней.

— Хочешь сыграть в карты?

— Да, сыграем.

Я беру банку с ракушками на стойке и колоду, которую положил в ящик несколько дней назад.

— О, мы играем на ракушки?

— Помоги разделить их, — говорю я, тасуя.

Фонарь делает комнату светящейся. Пламя мерцает, и наши тени танцуют на стене. Она выглядит охуительно красивой в этом свете.

— У каждого по двадцать семь ракушек, — говорит она. — Одна равна ставке. Я раздаю карты, и мы начинаем играть. Мы пьем и смеемся, идем ва-банк и проигрываем, затем играем снова. Дождь обрушивается на здание с такой силой, что свечи мерцают. Это длится, наверное, девяносто секунд, а затем стихает. Ветер после него становится громче, чем раньше.

— Я ни с кем не хотел бы быть сейчас больше, чем с тобой, — говорит Венди. — Мы, как идиоты, пережидаем шторм в столетнем доме.

— Ладно, это тот момент, когда мне стоит волноваться?

— Пока нет. — Она икает, глядя на радар. — Он не классифицируется как ураган первой категории. Просто тропический шторм. Может наделать много бед, но не сдует гостиницу.

— Я тоже так думал, но, кроме того, я не знаю, насколько этот дом конструктивно надежен. Фонарь становится тусклее, и нам нужен дополнительный керосин.

— Картер, на днях, на соревнованиях по серфингу...

Я чувствую, как шторм нарастает. Не тот, что снаружи, а тот, что внутри меня. Правда накапливается в тишине, и я не могу больше ее сдерживать.

— Я не сказала этого, потому что не могу, — признается она. — Конечно, есть срок, но это кажется слишком быстрым, не так ли? — Она смотрит на меня. — Любить тебя — страшно.

Я изучаю ее.

— Делай это с чувством страха. Свеча потрескивает.

— Это был девиз моей сестры, — говорю я. — Она всегда говорила. Я оглядываюсь назад на годы, на все вещи, которые сработали и сделали меня тем, кто я есть сейчас, и каждое решение что-то сделать было риском. Но если ты действительно чего-то хочешь, ты делаешь это, будучи испуганным.

Она издает поверхностный вздох, и я закрываю глаза.

Делай это с чувством страха.

— Прежде чем это зайдет дальше... — мой голос дрожит. — Я должен кое-что тебе рассказать. Ее брови хмурятся.

— Почему мне не нравится звук твоего голоса?

— Блядь, — шепчу я.

Краска отливает от ее лица.

— О боже, ты женат!

— Что? Нет, — говорю я.

— Ты сейчас это прекращаешь, — продолжает она.

— Нет, я не говорил...

— Ты беременна?

Это заставляет меня усмехнуться.

— Ты сэкономил пятьсот долларов, сменив страховку? — продолжает она. — Лучше вступай в разговор, пока я не перебрала все возможные сценарии.

Я допиваю остатки алкоголя и не чувствую вкуса.

— Нам не стоит вести этот разговор в нетрезвом состоянии. Ее улыбка исчезает.

— Нельзя вернуть кролика обратно в шляпу, Картер. Это имя бьет меня под дых.

— Это не мое имя.

Я чувствую, как она отстраняется от меня.

— Вообще-то, это мое второе имя.

— И что? Это не преступление. Люди называют себя по второму имени постоянно.

Ветер снаружи снова меняется, и что-то на крыльце скребет по дереву. Она смотрит на меня, и выражение ее лица не меняется.

— Мое полное имя — Дайсон Картер Бэнкс. Я генеральный директор «Бэнкс Финанс». Это фирма по управлению финансами в Нью-Йорке.

— Картер...

— Имя, которое все знают, — Дайсон Бэнкс. Я использую свое второе имя как псевдоним, потому что его труднее узнать.

Она моргает три раза, а затем смех срывается с ее губ.

— Шутишь.

— Ты знаешь, что я не шучу. Ее улыбка исчезает.

— Я слышала о «Бэнкс Финанс» и о мудаке, который им управляет.

— Это я. — Я заставляю себя улыбнуться. — Фирма управляет активами почти на два триллиона. У меня есть пентхаус с видом на Центральный парк, куда я сбегаю каждый день. Совет директоров заставил меня уйти в