Кровь Олимпа - Кейт Ашер

Медленно поднявшись, я пересекла зал и встала прямо перед ним. Наклонившись, я оперлась руками о подлокотники его кресла так, чтобы обе короны на моем лбу оказались прямо перед его глазами. Не заметить их было невозможно.

— Ты смеешь оспаривать волю венца? — спросила я низким, убийственно тихим голосом.

Арес сглотнул, его глаза бешено вращались.

— Я не оспариваю, что венец выбрал тебя честно, — буркнул он.

Неожиданно удовлетворенная, я выпрямилась.

— Но это было неделю назад, — продолжил он. — Прежде чем ты превратилась в ноющую, киснущую суку, бросив всех разгребать твое дерьмо. Точь-в-точь как твой отец.

Этой прибавкой Арес поднес спичку, вызвав пять одновременных взрывов.

Первый: в воздухе затрещало статическое электричество, когда фиолетовая молния прошила его левое плечо.

Второй: Арос с бессловесным ревом пролетел через весь зал с занесенным кулаком.

Третий: моя драконица, ставшая размером с амбар, взревела. Из ее пасти вырвалось пламя, подпалив половину комнаты и одним выдохом уничтожив все успехи по восстановлению Парфенона.

Четвертый: Алетейя юркнула за длинные ноги Келиса, на ее кукольном личике застыл неподдельный ужас.

И пятый: я ударила Ареса в его самодовольную физиономию мощным правым хуком, достаточно сильным, чтобы выбить несколько зубов, опередив Ароса — в буквальном смысле — всего на мгновение. Просто потому, что я была ближе.

Арес с ревом вскочил на ноги; всё его тело было объято ярко-оранжевым огнем: живое, дышащее пекло. Он выплюнул три покрытых золотом коренных зуба к моим ногам, прежде чем прорычать:

— Ты за это заплатишь, тупая сука!

— Как я и говорил! — радостно объявила моя воображаемая версия Харона. Это прозвучало так реально, так осязаемо, что я замялась, снова ставя под сомнение состояние своей психики.

Но не успел Арес даже выдохнуть в мою сторону, как его принудительно «потушили»: пара бронзовых наручников с характерным щелчком сомкнулась на его запястьях.

Гефест — поставщик этих самых наручников — одним рывком поднял разъяренного бога войны на ноги. Арес пытался отбиться от исполинского бога ремесел, но это было всё равно что свеча, борющаяся с водопадом. Наручники лишили его всякой силы и мощи настолько, что я бы обеспокоилась степенью их влияния, будь они на ком-то другом, а не на этом озлобленном ублюдке.

— Отведи его в тюрьму под горой Олимп, пока не остынет, — процедила я сквозь зубы.

Гефест кивнул и зашагал к дверям, таща за собой брыкающегося и сквернословящего Ареса.

Волоски на моем затылке встали дыбом: что-то или кто-то коснулось моего плеча.

Смотри, казалось, говорило оно. Слушай, настаивало оно.

Я была бы дурой, если бы проигнорировала это, поэтому медленно обернулась, сканируя пространство в поисках того, на что мне указывали. Мой взгляд зацепился за Аполлона, хотя я не могла объяснить почему. Он сидел прямо напротив меня в безупречно белом хитоне, аккуратно скрепленном на плечах двумя парными золотыми брошами в виде перекрещенных мечей. Его обнаженные мускулистые ноги были скрещены, обутые в сандалии стопы совершенно неподвижны, а пальцы левой руки постукивали по подлокотнику трона.

Я прищурилась, его взгляд был расфокусирован; он смотрел прямо перед собой, видя, но не осознавая.

«Что с ним?» — Велира заметила перемену в моем поведении, и ее беспокойство отозвалось в моем сознании.

«Не знаю. Он здесь физически, но разум где-то в другом месте».

Я бы усомнилась, дышит ли он вообще, если бы не заметила легкую ритмичную дрожь его приоткрытых губ, словно он беззвучно произносил слова.

Келис, почувствовав мое замешательство, дернул головой сначала в мою сторону, а затем, проследив за моим взглядом, в сторону нашего друга. Он подошел медленно, помахав шрамированной рукой перед глазами Аполлона, но даже движение не привлекло его внимания.

— Аполлон? — спросил он, положив руку на плечо бога.

Мягкое прикосновение что-то спровоцировало. Голова Аполлона резко дернулась вверх, его золотой взгляд мгновенно впился в мои изумрудно-зеленые глаза, словно спасательный круг в урагане. Затем громкость его голоса возросла.

Дрожь пробежала по моему позвоночнику, когда все присутствующие уставились на него. Даже Гефест и Арес замерли в изумлении. Я никогда не слышала, чтобы Аполлон говорил, никто из нас не слышал. По крайней мере, собственным голосом.

Бог солнца был глухим и обычно предпочитал общаться жестами. Но руки Аполлона не выписывали изящных фигур, а речь была идеально внятной. Его голос, хриплый и низкий, свидетельствовал о столетиях молчания, но не тембр заставил дыхание застыть в моих легких. А сами слова. Потому что я их знала.

Под взором спящего Титана,

Там, где Селена не рискнет пройти,

Наследник смерти явится нежданно,

И жизнь должна от крови изойти

Падут короны, рухнут королевства,

Когда орел свой совершит исход,

К венцу потянется немало рук безвестных,

Но смерть в короне завершит поход

Древняя мощь ото сна восстает,

Когда разразится гроза,

И хаос на земли незримый падет,

Коль Смерть не откроет глаза

И как раз в тот момент, когда его слова должны были иссякнуть — каждая строфа произнесена, каждая строка пройдена, — он продолжил всё тем же скрежещущим тоном:

Конец грядет, расколот небосвод.

Кровавый дождь. В огне моря рыдают.

Лишь сила двух прервёт времён черед.

Тех половин, что страсть в одно сплавляет.

Аполлон моргнул, приходя в себя; его брови сошлись на переносице. Кончики его длинных пальцев цвета умбры коснулись горла, потирая кожу, словно она болела. Его глаза дико метались по комнате, ловя каждое полное ужаса лицо, прежде чем остановиться на мне и моем, несомненно, бледном облике.

Его руки изящно задвигались в воздухе, по слогам передавая его замешательство в двух словах: «Что случилось?»

Удивительно, но Артемида первой пришла в себя. Она вскочила и бросилась к брату, серебряные бусины в ее темных косах сверкнули на ходу. Ее полуночные глаза были широко распахнуты, когда она опустилась перед ним на колени, взяв одну его руку в свои. Другой рукой она показала объяснение, от которого Аполлон поник: «Ты произнес еще одно пророчество».

В конце она добавила жест, означающий «брат». Через секунду они прижались друг к другу; Артемида так крепко обнимала своего близнеца, что я задалась вопросом: как она вообще могла пойти против него? Тем более в чем-то столь важном, как его первое пророчество. Возможно, в ее действиях сквозило раскаяние; возможно, что-то другое, чего я не могла до конца понять. Но у Артемиды был шанс всё исправить хотя бы потому, что она так глубоко заботилась о брате, как и он о ней.

«Что я сказал?» — наконец решился спросить Аполлон.

«Ты не помнишь?» — спросила я.