Марена и Кощей - AlanaDargo

— И какой же смерти достойна ты?

— Я достойна жизни.

Он вскинул угольные брови и низко склонился с крупа коня. Ближе не бывает!

Марена стиснула кулаки.

— Только я здесь решаю, кто достоин жизни, а кто — смерти.

Она взвилась с земли, как дикая кошка — грациозная и стремительная, ухватила его за ворот плаща грязными руками.

Вгрызлась зубами в шею.

Кожа его — ледяная и соленая. Сам он высок и костляв, и неимоверно тяжел — из-за костей или доспеха, — и пахнет стужей. Она повисла на нем, маленьким камушком утягивая к земле.

Возмущение и ярость зажглись в черных глазах, он поддался и наполовину сполз с коня, но не упал.

Ухватил за волосы.

Марена наконец-то осознала, что она не собака и порвать кому-то шею намного сложнее, чем казалось. Но кажется, кусок кожи она все же откусила.

Кощей оторвал ее от себя и коснулся рукой рваной раны на шее. Кровь лилась рекой. Человек уже корчился бы от боли, задыхался, умирал, а этот лишь удивленно смотрел на свою обидчицу.

А потом больно запрокинул ее голову, так что напряглись мышцы шеи. Марена всем весом упала на его руку.

— Сумасшедшая! — ужаснулся Опар. — Ты на кого руку подняла? На самого советника царя! На самого Кощея! На бессмертного!

Кощей склонился ниже, раздув узкие ноздри. Грязь и кровь пачкали его алебастровую кожу. Марена никогда не встречала такой уродливой красоты. Она плюнула ему в лицо — его же плотью и кровью.

— Свой выбор ты сделала. Будешь умирать, как жалкое существо, — сказал он глухим, свистящим шепотом. — Опар, привяжи ее к хвосту моего коня! И пусть тащится по земле, если не может идти ногами.

***

Пятушка приплясывал от нетерпения, затягивая узел на руках Марены, и пел:

— Как девицу приласкаю, ее кости разбросаю. Кости буду собирать, чтобы милую собрать. Руки — волки утащили, хорошо, что ноги есть. Ничего не помешает мне опять любить ее.

Бородач загоготал, хлопая себя по бедру, так что борода подпрыгивала. Кощей презрительно скривил губы. На его шею ратники уже наложили повязку, промыв водой да прижгли каленым на огне ножом.

— Ты скоро, придурок?

— Все готово, ваше темнейшество. — Пятушка низко поклонился. — Это самые прекрасные на свете узлы…

Кощей снова неодобрительно скривил губы.

— Это самые никчемные на свете узлы, — поправился Пятушка, — но, уверяю вас, ваше мрачнейшество, они всё выдержат! Вы еще на них эту бестию повесите!

Марена будто их не слышала. И не понимала, что происходит.

«Если его кровь такая же красная, как у людей, значит, его можно убить?»— думала она.

Живое ли существо Кощей? Дышал ли он, когда склонился над ней? Билось ли его сердце?

Не помнила. Не слышала.

Кощей дернул поводья, и конь пошел. Веревка зазмеилась по траве и потянула Марену. Ей пришлось передвигать ноги. Весчане отводили глаза, понимая, какой ужасной будет смерть ведьмы.

«Зачем я навлекла на себя его гнев? Зачем накликала такую страшную участь?»— очнулась Марена.

Конь двигался, как льдина в темных водах, все ближе и ближе подбираясь к ускоряющемуся течению.

Босые ноги путались и заплетались в траве, мышцы горели.

Сначала получалось идти и не падать.

А потом нет…

Падала, вставала и шла, но конь двигался еще быстрее.

И тогда Марена побежала. Далеко позади оставались весчане.

Все было ради нее: этот быстрый и ускоряющийся бег, эти черные волосы, космами разметавшиеся по ветру, и его спина, вылитая из стали.

Зачем она огрызалась? Еще не поздно молить о пощаде?

— Но! — бросил Кощей.

Марена снова упала. И больше не смогла встать.

Земля пахла осенью, твердая и грязная одновременно. Грубая, потрескавшаяся, изрытая копытами лошадей и колесами телег.

Трава обожгла лицо, как пламя, когда Марена поехала по медленно раскаляющейся почве.

Все быстрее и быстрее.

Рубаха задралась, колени и живот вспыхнули огнем, а потом — пожарищем.

Марена вскрикнула, ударившись плечом о корягу. Руки ее завернуло так, что Марена завизжала. Хрустнуло запястье, и на мгновение сознание кануло в спасительную темноту. А потом пробудилась, чтобы тут же обжечься болью.

Хрустнуло колено, хрустнуло бедро. Какая-то коряга снова ударила, теперь в лицо, и рассекла лоб и щеку. Глаза и ноздри заливало кровью.

Нечем было дышать.

Марена уже охрипла от крика.

Мир летел — леса, поля, горы и небо. Мир переворачивался вверх дном, а боль преследовала ее, как дикое животное, и отрывала от тела по кусочку.

Боль выросла на ее пути очередной острой веткой. С душераздирающим воплем воткнулась в тело, как нож, и, кажется, застряла где-то внутри — острая боль раздирала внутренности при каждом столкновении с землей.

Ее тело горело. Пылало от чудовищной боли.

Трава полосовала кожу, как тысяча лезвий.

Почему она еще не умерла?

Земля уже слизала с нее одежду и кожу. Она мясом вспахивала землю. Голая. Красная от крови. Одна сплошная рана подлетала на кочках, билась о коряги — и уже умерла, но все еще чувствовала…

Ослепляющие вспышки боли.

Корни.

Ветки.

Камни.

Траву.

Свои ребра, что проткнули легкие, и она хрипела сквозь полный рот крови.

А потом всё остановилось. Замерло небо над ней, и легкий ветерок коснулся ее полыхающей кожи, слезящихся глаз.

Прошла вечность, когда кто-то — кажется, горбун — перерезал веревки. К кистям рук прилили жар и боль, но Марена не смогла ни закричать, ни подняться, только захрипела.

Все ее тело — одна сплошная кровоточащая рана. Где-то до мяса, где-то до кости. Из живота торчат ветки, что пронзили ее насквозь.

После такого не выживают.

Бородач поджал губы, глядя на то, во что превратилась эта дерзкая чужачка, и тяжко вздохнул. Кощей спрыгнул на землю и склонился над ней.

Марена вздохнула, почувствовала, как рот наполняется кровью, выплеснула ее на подбородок вместе с сухим кашлем и улыбнулась через боль.

— Ты любопытная находка, ведьма, — сказал Кощей. — К несчастью, уже мертвая.

Он вытер слезу с ее щеки, и только в этот момент она поняла, что плачет. И не хочет умирать.

— Я вернусь за тобой, — едва слышно пообещала Марена, хоть и сама в это не верила. — Вернусь и убью.

Он слегка склонил голову набок и кивнул, с брезгливостью вытер руку о поданную ему горбуном ветошь и бросил грязную тряпку на живот Марене.

— Буду ждать. — Он поднялся, кивнул своим