Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

И это тоже делало все хуже. Потому что чем больше вы старались, тем сильнее я хотел отгородиться. Мне казалось, если отвечу хоть немного теплее, это создаст между нами обязательство, которого я не хочу.

Я резко отвернулась к окну.

Вот оно.

Вот тот вид мужской жестокости, который убивает тише всего.

Не удар.

Не измена даже.

А страх мужчины перед чужой любовью, из-за которого он начинает вести себя так, будто женщину надо охладить, отодвинуть, сделать менее живой, лишь бы не чувствовать ее слишком близко.

Как удобно.

Как знакомо.

Как отвратительно.

— И теперь, — произнесла я не оборачиваясь, — вы пришли рассказать мне, что были трусом в дорогом костюме?

За спиной повисла тишина.

Потом он сказал:

— Да.

Я закрыла глаза.

Слишком просто.

Слишком поздно.

И снова слишком честно для того, чтобы можно было отмахнуться совсем легко.

Не возвращайся туда, где тебя уже теряли

Я повернулась к нему.

— И что? — спросила спокойно. — Вы хотите, чтобы я оценила это признание? Поблагодарила? Решила, что в глубине души вы всегда были сложным, раненым мужчиной, который просто не умел иначе?

Он медленно покачал головой.

— Нет.

— Тогда зачем?

Он подошел еще на шаг ближе.

— Потому что я не хочу больше, чтобы между нами оставалась ложь о том, что я просто не замечал. Я замечал. Просто выбирал удобную слепоту. А теперь… — он сделал паузу, — теперь я не могу смотреть на это так же.

Я усмехнулась без радости.

— Конечно, не можете. Теперь у вашей жены есть голос, дар и целый зал свидетелей того, что с ней делали в вашем доме. Было бы странно смотреть как раньше.

— Вы снова считаете, что дело только в этом?

Я посмотрела ему в глаза очень прямо.

— А вы хотите сказать, что нет?

Он ответил не сразу.

И я вдруг поняла: вот сейчас начнется та самая попытка вернуть жену, о которой я уже думала днем.

Не цветами.

Не подарками.

Не глупой ревностью.

Гораздо опаснее.

Правдой.

Поздней уязвимостью.

Мужским голосом, в котором впервые нет приказа, зато есть нечто почти живое.

— Нет, — сказал он наконец. — Не только в этом.

Я молчала.

Пусть говорит.

Пусть сам идет туда, куда я его не звала.

— Я начал смотреть на вас раньше, чем все это вскрылось, — произнес он. — Не как должен был. И не так, как вы заслуживали. Но раньше. Когда вы впервые ответили мне без страха. Когда перестали пытаться понравиться. Когда вышли к завтраку не тенью, а… — он осекся, — собой. Или той, кем вы стали.

Я почувствовала, как внутри все неприятно, болезненно стягивается.

Потому что именно в такие моменты женщины и срываются.

Не на лжи.

На правде, которую им слишком хотелось услышать вовремя.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Почему?

— Потому что это уже не имеет права звучать красиво.

Он не отвел взгляда.

— Для вас — возможно.

— Нет, милорд. Вообще. Мужчина не может годами морозить женщину, а потом приходить и говорить, что начал смотреть, когда она перестала быть мягкой и стала опасной. Это не романтика. Это почти оскорбление, даже если сказано честно.

Вот теперь он действительно замер.

— Я не хотел…

— Знаю. Вы вообще много чего не хотели. В этом и проблема.

Тишина.

Очень густая.

Очень личная.

Я подошла к зеркалу.

Не чтобы любоваться собой. Просто потому, что смотреть на него в этот момент было уже слишком тяжело.

В отражении мы стояли как чужие:

женщина у зеркала,

мужчина в нескольких шагах,

между ними красивый холодный интерьер и слишком много сказанного.

— Знаете, в чем ваша беда? — спросила я, все еще глядя в зеркало.

— В чем?

— Вы думаете, что поздняя честность уже почти равна исправлению. А для женщины это не так. Для женщины поздняя честность часто просто делает яснее, сколько времени она прожила зря.

Я увидела, как у него напряглась линия плеч.

Попала.

Опять.

Но это было нужно.

Потому что в противном случае его поздний интерес очень быстро начал бы звучать как нечто благородное. А я не собиралась позволять ему украсить собственную вину моим участием.

Первый почти-шаг назад

Он подошел еще ближе.

Теперь в зеркале между нами осталось совсем немного пространства.

Слишком мало.

Я почувствовала это кожей еще до того, как он заговорил.

— Тогда скажите, что мне делать, — произнес он тихо.

Я резко обернулась.

— Нет.

Он нахмурился.

— Что?

— Вот этого не будет. Не перекладывайте на меня работу по вашему искуплению. Я не буду учить вас, как стать человеком, который не ломает женщин удобством. Это не моя обязанность.

Он смотрел на меня очень прямо.

И теперь в его лице было уже не просто сожаление.

Боль.

Настоящая.

Темная.

Та, что приходит, когда мужчина понимает: его привычные способы вернуть контроль не работают, а новых у него еще нет.

— Я не прошу прощения сейчас, — сказал он.

— И правильно.

— Я прошу не закрывать дверь совсем.

Я тихо, почти неверяще рассмеялась.

— Вы действительно думаете, что после всего имеете право просить о двери?

— Нет, — ответил он сразу. — Но все равно прошу.

Вот и вся мужская логика.

Не имею права.

Но хочу.

Поэтому все равно протягиваю руку к тому, что уже разрушил.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно чувствовала две вещи одновременно.

Первая: он действительно больше не тот холодный муж, которым был раньше. Что-то в нем треснуло по-настоящему.

Вторая: этого все равно недостаточно, чтобы я позволила ему войти туда, куда он опоздал.

И эта вторая вещь была важнее.

— Нет, — сказала я спокойно.

Он не шевельнулся.

— Нет — сейчас, — уточнила я. — Нет — в той форме, в какой