Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

вы, вероятно, надеетесь. Нет — на быстрый путь обратно ко мне просто потому, что вам стало больно видеть правду о себе. И нет — на попытку сделать меня вашей наградой за позднее прозрение.

На последних словах в его глазах что-то резко потемнело.

Не злость.

Скорее удар по мужской гордости.

Очень нужный.

— Я не считаю вас наградой, — сказал он.

— Тогда не ведите себя так, будто вам надо просто чуть сильнее постараться, и я снова стану вашей женой в том смысле, который вам теперь вдруг захотелось наполнить жизнью.

Мы стояли слишком близко.

Слишком тихо.

Слишком открыто.

И именно в этой опасной тишине я вдруг поняла:

он сейчас почти поцелует меня.

Не потому, что романтично.

Не потому, что красиво.

Потому, что мужчинам иногда кажется: если слов уже недостаточно, тело может сказать убедительнее.

И вот это было бы катастрофой.

Потому что прикосновение опаснее признания.

— Не смейте, — сказала я очень тихо.

Он замер.

И это “замер” было таким явным, что сомнений не осталось:

да, именно это и мелькнуло в нем секунду назад.

Хорошо.

Тем хуже.

Пусть сам увидит, как опасно стало то, что он запоздало почувствовал.

— Я и не собирался, — сказал он спустя паузу.

Я подняла бровь.

— Конечно.

На этот раз он все-таки почти улыбнулся.

Очень горько.

— Вы слишком хорошо меня читаете.

— Нет, милорд. Просто в кои-то веки вы перестали быть для меня холодной стеной. А живые мужчины, знаете ли, куда понятнее.

После

Он ушел вскоре после этого.

Не хлопнув дверью.

Не драматично.

Не с обещаниями.

Просто ушел — с тем лицом, с которым мужчины иногда выходят из комнаты, где впервые не удалось ни вернуть власть, ни получить прощение, ни хотя бы прикоснуться к надежде.

А я осталась у зеркала, глядя на свое отражение и чувствуя, как внутри все еще дрожит.

Не от страха.

От близости.

От того, что он правда мог.

И, возможно, правда бы остановился только потому, что я сказала.

Это многое говорило о нем новом.

Но ничего не отменяло в нем старом.

Когда вернулась Мира, она сразу замерла на пороге.

— Госпожа…

— Не начинай.

— Я и не собиралась.

— Врешь.

— Немного.

Я наконец улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Она подошла ближе, помогла снять серьги, распустить волосы и тихо спросила:

— Он хотел вас вернуть?

Я посмотрела на темное стекло окна.

— Он хотел, чтобы дверь не была заперта навсегда.

— А вы?

Я подумала.

Долго.

Честно.

— А я не хочу возвращаться туда, где меня уже однажды почти не стало.

Мира ничего не ответила.

И, наверное, именно это молчание было самым правильным.

Глава 24. Удар по самому больному

На следующее утро я проснулась с очень ясным ощущением надвигающейся беды.

Не магической.

Не той, что отзывается в коже или дрожит тонкой серебряной нитью под ребрами.

Человеческой.

Иногда дом, в котором тебя долго ломали, учится читать лучше любого дара. По тишине за дверью. По шагам в коридоре. По тому, как слуги вдруг становятся чуть слишком осторожны. По тому, как воздух будто заранее знает: сегодня ударят не в силу. В туда, где больнее.

Мира тоже это чувствовала.

Она двигалась по комнате тихо, собранно, все время прислушиваясь. Дважды проверила замок. Трижды — поднос с завтраком. Когда за дверью раздался короткий стук, она даже вздрогнула.

Это оказался не лакей и не Арден.

Письмо.

Простое, без гербовой пышности, но запечатанное официальной печатью родового архива Эвернов.

Моего рода.

Семьи Эвелины.

Я взяла конверт и уже до того, как раскрыла, почувствовала, как в груди что-то неприятно сжалось.

Плохие новости из дома, который и так почти не защищал женщину, редко приходят вовремя.

Они приходят добивать.

Я разломила печать.

Письмо было коротким. Слишком коротким для того, что в нем сообщалось.

«Леди Эвелина Арден.

Ввиду накопившихся финансовых обязательств дома Эверн и новых условий пересмотра имущественных притязаний сообщаем, что часть приданого, закрепленного за вашим браком, будет временно переведена в доверительное управление. До завершения внутренней проверки ваших текущих обстоятельств доступ к родовым счетам, связанным с вашей личной линией, ограничен.

С уважением…»

Я перечитала еще раз.

И еще.

Слова не менялись.

Мира побледнела быстрее меня.

— Госпожа… это что значит?

Я медленно опустила письмо.

— Это значит, что меня бьют не только по имени и дару.

— Но… как они могут? Это же ваше приданое…

— Именно, — сказала я тихо. — Мое.

И тут все встало на свои места.

Конечно.

Если не удалось быстро выставить меня нестабильной на приеме. Если не удалось отодвинуть меня от роли хозяйки. Если северная галерея и Анэсса уже вытащили слишком много грязи на свет — тогда бьют туда, где больно иначе.

В деньги.

В род.

В право стоять не только на чужой фамилии, но и на собственной ценности.

Очень умно.

Потому что женщина, у которой отбирают финансовую опору, снова становится зависимее.

Снова уязвимее.

Снова ближе к удобной клетке.

— Кто это сделал? — выдохнула Мира.

Я посмотрела на письмо.

Подпись была не отца.

И не брата.

От поверенного дома Эверн.

Значит, решение оформлено как хозяйственное.

Почти нейтральное.

Почти деловое.

Но деловые удары часто наносят те же люди, что и личные.

Просто другими руками.

— Леди Эстель, — сказала я. — Или кто-то по ее наводке. И, возможно, через старые долги моего рода.

Мира прижала ладонь к груди.

— Но это же…

— Да. Удар по самому больному.

Там, где она была одинока

Я встала и подошла к окну.

Руки дрожали.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы я заметила.

И вдруг очень ясно, почти физически почувствовала Эвелину.

Не голос.

Не вспышку.

Не чужую память картинкой.

Просто ту старую, привычную, страшную боль женщины, которая понимает: