Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

с того, что вы уже поняли о мужчинах.

Вот теперь я действительно замерла.

Потому что фраза была точной.

Слишком точной.

И в ней не было ни обиды, ни претензии, ни даже попытки встать между мной и Арденом.

Только правда.

А правда из его уст в последнее время била особенно метко.

— Спокойной ночи, капитан, — сказала я после паузы.

— Насколько это возможно после такого бала, — ответил он.

И я пошла вверх по лестнице, чувствуя, как под кожей еще живет тепло чужой руки на моей спине и как сильно я хочу его забыть до утра.

Но уже знала:

не получится.

Глава 22. Ложь мужа

Я не забыла до утра.

Конечно, не забыла.

Ни бала.

Ни вспышки магии.

Ни крика Анэссы.

Ни того, как зал увидел скрытый контур, а вместе с ним — всю тщательно упакованную ложь дома.

И уж точно не забыла руку Ардена на своей спине, слишком живую, слишком настоящую, слишком позднюю.

Тело вообще плохо умеет подчиняться разумным решениям.

Разум может хоть сто раз повторить:

не верь, не путай, не смягчайся.

А кожа все равно запоминает тепло.

Запоминает силу, удержавшую от падения.

Запоминает ту секунду, когда мужчина не владел, не давил, не приказывал — а просто боялся, что ты рухнешь.

Вот поэтому я проснулась злой.

Не на него даже.

На себя.

Потому что внутри уже жила эта опасная дрожь, то раздражающее, почти унизительное ощущение, когда женщина слишком ясно понимает: ее тронуло не то, что должно было бы трогать.

Я встала раньше Миры, распахнула шторы и долго стояла у окна, глядя на зимний двор. Снег за ночь лег ровнее. Все казалось почти мирным. Люди шли по дорожкам, из труб поднимался дым, где-то у конюшен ржал конь.

Красивый, холодный, упорядоченный мир.

Как будто вчера в бальном зале не рвалась магическая ловушка, не кричала женщина, провалившаяся из тени на свет, и не оборвалась еще одна нить чужого заговора.

Когда Мира проснулась и увидела меня уже одетой в простое утреннее платье, только побледнела.

— Госпожа… вы вообще спали?

— Отвратительно.

— Вам принести воды? Чай? Настой без трав, я сама…

— Бумагу, — сказала я. — И завтрак. Нормальный. Не красиво выложенные ягоды на фарфоре, а еду.

Она моргнула.

— Сейчас?

— Именно сейчас. А потом никого ко мне не пускать, пока я сама не скажу.

— Даже его светлость?

Я посмотрела на нее очень спокойно.

— Особенно его светлость.

Она кивнула так быстро, будто ожидала именно этого.

Умница.

Что осталось после бала

Пока Мира бегала по моим поручениям, я села за стол и начала раскладывать в голове все, что изменилось после бала.

Анэсса раскрыта.

Связь с Селестой почти очевидна.

Связь с леди Эстель чувствуется даром и подтверждается логикой.

Арден увидел все своими глазами.

Зал увидел меня не слабой, а опасной для чужой лжи.

И самое неприятное — после бала между мной и Арденом осталась та самая нить, которую нельзя просто обрубить шуткой или злостью.

Но куда сильнее меня тревожило другое.

Его слова.

Не на балу.

Не позднее “интерес стал настоящим”.

Не даже забота.

То, как он все это время говорил о себе:

“я не знал”

“мне не объяснили”

“я не видел полной картины”

Чем больше я прокручивала это в голове, тем сильнее чувствовала: в этих словах есть правда. Но есть и что-то еще.

Недоговоренное.

Не обязательно сознательная ложь.

Иногда ложь мужа — это не то, что он говорит тебе в лицо.

А то, что он слишком долго говорит самому себе, чтобы не видеть собственного участия.

Я взяла перо и написала на листе:

Что знал Арден?

о настоях

о слабости

о холоде брака

о матери

о Селесте

о северной галерее

о моем даре?

Потом ниже:

Чего он не мог не знать?

И вот под этим вторым вопросом рука сама замерла.

Потому что чем больше я думала, тем яснее понимала: человек вроде Ардена не может годами жить в доме и не замечать вообще ничего. Он мог не знать деталей. Мог не понимать масштаба. Мог не связывать одно с другим.

Но не видеть последствий собственного выбора — нет.

А это уже не просто слепота.

Это удобная слепота.

Утренний визит

Когда завтрак наконец принесли, я заставила себя съесть почти все.

Хлеб.

Яйца.

Горячее мясо.

Сыр.

Горячий напиток.

Не потому, что хотелось. Потому что я слишком хорошо понимала: голодную, истощенную женщину ломать легче. Даже если у нее проснулся дар.

Я как раз допивала вторую чашку, когда за дверью раздался спокойный голос:

— Леди Арден, это капитан Вольф. Мне сообщили, что вы никого не принимаете. Но, полагаю, мое имя все же не вызовет в вас желания швырнуть что-нибудь в дверь.

Я невольно усмехнулась.

— Входите, капитан. Пока вы не начали переоценивать степень моей истеричности.

Он вошел и сразу окинул взглядом стол.

— Хорошо.

— Что именно?

— Что вы наконец едите.

Я откинулась на спинку стула.

— Удивительно. Еще один мужчина решил, что мое питание — его новая личная ответственность.

— Нет, — спокойно сказал он. — Просто предпочитаю, чтобы союзники не падали в обморок в разгаре заговора.

Я махнула рукой на кресло напротив.

— Садитесь. У вас лицо человека, который принес не только заботу о моем завтраке.

Он сел.

— У меня две новости. Хорошая и плохая.

— Ненавижу эту формулировку. Она всегда означает, что плохих на самом деле две.

Уголок его рта едва дрогнул.

— Возможно. Хорошая — Анэсса пока жива и молчит не так уверенно, как хотела бы. Плохая — Арден с утра уже допрашивал ее без свидетелей.

Я резко выпрямилась.

— Что?

— Именно.

— И вы только сейчас мне это говорите?

— Я узнал пять минут назад.

Я стиснула пальцы на чашке.

Вот оно.

Вот