Злой дьявол - Сиенна Кросс

— Мисс... — зовет он, его ирландский говор ощущается как наждачная бумага.

Я резко разворачиваюсь и плечом толкаю банкира на него, так что его руки разлетаются в стороны, телефон отлетает. Он ругается, и толпа проглатывает звук, жаждущая зрелища. Я перепрыгиваю через чемодан, проскальзываю за толпой девушек и мчусь к дальнему турникету.

Маттео появляется у моего фланга, как фокусник, одна рука ложится на поясницу, чтобы контролировать мою скорость.

— Держись левее, — шепчет он. Сканер пищит зеленым, турникеты открываются, и мы проскальзываем как раз вовремя. Короткая стрижка врезается в оргстекло турникета секундой позже с яростным глухим ударом и потоком гэльских ругательств, от которых моя бабушка перевернулась бы в гробу.

— Беги, — шепчет Маттео, и мы бежим. Наш темп не безумный, просто быстрый. Мой взгляд ищет указатели на спальный вагон. Платформа шестнадцать. Где-то свистит поезд. Носильщики проносятся мимо с тележками переполненного багажа.

Я рискую взглянуть через плечо. Короткая стрижка перепрыгивает через турникет с хрипом и несется по залу, плечом вперед, сквозь очередь. Он слишком крупный для такой работы, но каким-то образом использует это в свою пользу.

Я хватаю багажную тележку, тяну и швыряю ее ему под колени. Он врезается в нее, ругается и скользит на пол. Люди кричат, но мы не оглядываемся.

— Продолжай двигаться. — Твердая рука Маттео прижимается к моей пояснице. Я не ненавижу это. Это властно и собственнически... и впервые за долгое время я чувствую, что обо мне заботятся.

Поезд ждет впереди. Это длинная, темная змея с позолоченными буквами. Caledonian Sleeper. Двери стучат, когда проводники объявляют последнюю посадку.

— Давай, давай! — кричит Маттео.

Я не смею оглядываться. Тяжелые шаги короткой стрижки эхом отдаются прямо за нами.

Маттео подносит телефон с QR кодом к считывателю, сканер показывает ПРИНЯТО, и мы прыгаем в проем как раз в тот момент, когда свисток пронзает воздух. Проводник кричит что-то грубое по-шотландски, когда мы проскальзываем внутрь. Двери закрываются на вытянутых пальцах короткой стрижки, промахиваясь всего на дюйм.

Маттео ловит меня за талию, потому что импульс бросает меня вперед. Мы падаем на стекло тамбура и смеемся один раз, запыхавшись, тем большим смехом, который вырывается только когда ты действительно жив.

Он ведет нас к проводнику, который с одного взгляда на Маттео уже склоняет голову в извинении за свое существование.

— У нас частное купе на фамилию Ливия, — объявляет он.

Резкий, уродливый звук срывается с моих губ при этом имени. Я бросаю взгляд на Маттео, но его взгляд сосредоточен на проводнике, глаза полностью избегают моих.

Мужчина замечает шапки, очки, тон, который говорит пожалуйста, не заставляйте меня объяснять.

— Ага, — говорит он, акцент сухой, как тост. — Последнее в конце.

Маттео у меня за спиной, направляет меня по узкому проходу. Я не уверена, что справилась бы без этого постоянного давления. Мои колени все еще дрожат от этого имени. Мы проходим мимо узких дверей, узких полок и запаха подгоревшего кофе. Купе в конце — чудо маленьких доброт. В нем две полки, маленькая раковина и окно, которое притворяется частным с помощью шторки, которую можно опустить, как ночь.

Я задвигаю засов и прижимаюсь головой к прохладному дереву. Мое сердце отбивает чечетку в горле, затем вспоминает, что больше не обязано. Мы в безопасности. Маттео снимает шапку и очки и ставит их ровно на крошечную полку. Он улыбается так, будто не позволял себе днями.

— Ливия? — Имя вырывается прежде, чем я успеваю остановиться.

Он пожимает плечами, глаза все еще не встречаются с моими.

— Я подумал, это уместно.

Боже, что он, должно быть, думает обо мне...

— Маттео...

— Не сейчас, Кэт. Я не могу сейчас. — Он складывает свое большое тело на нижнюю полку, пригибаясь, чтобы не удариться о верхнюю.

Я киваю, заталкиваю шапку под кровать и опускаюсь рядом с ним. Мои руки трясутся, будто не поспевают за остальным телом. Мы сидим в напряженном молчании бесконечные минуты. Как раз когда я собираюсь лечь и отказаться от разговора вовсе, он двигается рядом со мной.

— Признай, — шепчет он. — Тебе понравилось швырять ту багажную тележку в головореза Куинлана.

— У нее был свой разум. — Слабая усмешка оседает на моих губах. — Может, это было немного весело. — Я замолкаю и кусаю нижнюю губу. — Ты в порядке?

— Теперь лучше. — Он пододвигается ближе, слишком близко, вероятно, без намерения. Может, это привычка или гравитация, и купе сжимается вокруг нас, когда наши колени соприкасаются. — Мне не нравятся глаза Куинлана на тебе. Мне не нравятся ничьи глаза на тебе.

— Тогда перестань заставлять меня бегать по Лондону. — Легче дразнить, чем зацикливаться на правде его слов.

— Считай это кардио, — невозмутимо отвечает он, подыгрывая.

Я вздыхаю и пытаюсь проглотить улыбку, но терплю неудачу. Поезд вздрагивает, и платформа уплывает все дальше, затем полностью исчезает. Юстон становится туннелем, а туннель — расползающимся городом, затем город — черным стеклом, увенчанным крошечными, упрямыми огнями.

Мы наконец выдыхаем.

— Помнишь автобус до Палермо? — Он подталкивает меня через минуту, голос становится мягче. — Тот, который ломался пять раз и пах жареным чесноком?

— Он пах твоими носками, — поправляю я, и образ его, девятнадцатилетнего, пьяного от солнца и самодовольного в рваной футболке, ударяет меня так сильно, что я должна за что-то держаться.

Он морщится.

— Я стирал их в море.

— Ты пытался их утопить, а море выплюнуло их обратно. С предупреждением.

Его плечо снова касается моего.

— Ты не могла перестать смеяться.

— Ты был в обиде.

— Я был под заклинанием, и какое-то время не мог понять, где верх, где низ. — Слова заставляют бабочек бродить по моим ребрам.

Снова тишина, но теплая, как пар на стекле. Поезд укачивает нас, как колыбель с Wi-Fi. Наши плечи сталкиваются, это случайное прикосновение оседает.

Он смотрит на мое лицо, будто пытается запомнить, как двигается мой рот, когда я не готовлюсь к удару.

— Какой пляж был твоим любимым?

— Нечестно.

— Давай, играй.

— Ладно. — Я смотрю на шторку, но вижу другое море. — Та маленькая бухта за пристанью. С разрушающейся лестницей и песком, который держался днями.

— Насколько я помню, ты обгорела на солнце в первый раз, когда мы туда пошли, — выпаливает он, улыбаясь. — А затем назвала меня жестоким за то, что я позволил.

— Знаю, знаю. Ты говорил мне нанести крем раз шесть. Я сказала тебе перестать командовать и стащила твою рубашку.

— На тебе она действительно смотрелась лучше.

Я проглатываю звук, который хочет вырваться. Воздух в купе внезапно становится на четыре градуса теплее. Мои руки забыли, где им быть. Я прижимаю