Злой дьявол - Сиенна Кросс

и он незаметно накладывает марлю, перевязывает ее и, наконец, позволяет себе прикоснуться к неповрежденной коже рядом с повязкой. Мне позволена одна большая пальцевая порция тепла.

— Спасибо, — шепчу я, прежде чем гордость успевает встать на пути.

Его рот изгибается.

— Не превращай это в привычку.

— И не мечтала.

Он опускается на пятки, смотрит на меня так, будто борьба вышла из него, когда я не смотрела. На один удар сердца нам снова восемнадцать, и мы хороши только в желании. Затем чайник шипит, затихая, и тяжесть возвращается.

Шорша появляется у моего плеча с одеялом и выражением, которое я не могу прочитать.

— Ты будешь спать, — заявляет она. — Гостевая спальня достаточно чиста для королевской семьи.

— У меня аллергия на королевскую семью. — Одеяло все равно опускается на мои плечи.

Рука Маттео зависает, будто хочет затянуть его плотнее, но он заставляет себя остановиться.

— Всего пару часов, — повторяет он, мне, комнате, какому-нибудь богу, который может слушать.

Шорша указывает ему на корявый диван. Он морщится, затем пожимает плечами, будто ему было неудобно днями, и это не имеет значения.

Я позволяю им загнать меня по коридору. Гостевая спальня слабо пахнет лавандой и стиральным порошком. Я сажусь на край кровати и прижимаю ладонь к новой повязке, чувствуя ровную боль как доказательство, что я все еще здесь.

Маттео исчезает в примыкающей ванной, и я предполагаю, что он смывает остатки моей крови с рук.

— Эй. — Шорша задерживается в дверях. — Твой друг... Слава богу за него.

Я киваю.

— Он невыносим, — бормочу я. — Но полезный.

— Как и ты. — Она бросает мне тень улыбки, прежде чем ее губы твердеют. Она подходит ближе, понижая голос. — Это он, да?

Я позволяю подбородку опуститься лишь на долю дюйма.

— Он все еще не знает?

Моя голова мотается взад-вперед.

— Может, пора, Кэт. — И прежде чем я успеваю выпалить нет, она исчезает в дверях.

Когда я ложусь, дом оседает вокруг меня. Ботинки шаркают по гостиной, чайник ополаскивают на кухне, низкий говор, который может быть Шоршей, отчитывающей Лео за подставки под стаканы. Охранники занимают свои тихие позиции. Дождь начинается снова, будто Лондон не может иначе.

Мои веки тяжелеют, истощение накрывает. Каким-то образом мне удается держать глаза открытыми, пока я не слышу резкий скрип двери ванной, открывающейся. Маттео выходит шатаясь. Я жду, что он повернется к двери, но вместо этого он подбирается ближе, сначала осторожно. Когда я не издаю звука неодобрения, он присаживается на кровать, старый матрас визжит от раздражения.

Он ничего не говорит.

Просто сидит. Занимая пространство. И согревая ледяной холод, который поселился в моих костях в ту минуту, когда я услышала, что Шивон забрали. Или, может, задолго до этого.

Я закрываю глаза, и впервые за дни темнота приходит без зубов. Потому что сегодня ночью Маттео бодрствует рядом, прислушиваясь к шагам и делая вид, что не делает это.

— Пару часов, — шепчу я потолку. — Затем мы продолжим двигаться.

ГЛАВА 34

УЖЕ МЕРТВ

Маттео

Я не сплю. Я не могу.

Гостевая комната маленькая и синяя в свете уличных фонарей, тихая, как часовня после мессы. Она лежит на боку лицом к стене, одеяло до подбородка, линия ее плеча поднимается и опускается под повязкой, которую я наложил. Я сижу на полу у изножья кровати. Пробовал стул, но он скрипел, а я не хотел ее будить. Поэтому я сижу, прислонившись спиной к каркасу, колени подняты, ладони раскрыты.

Я смотрю на дверь. Я смотрю в окно. В основном, я смотрю, как она дышит.

Время от времени где-то в доме стучат трубы, и Лео ходит в коридоре. Чайник Шорши постукивает, остывая. Лондонский дождь струится по водосточному желобу, и я теряю счет каплям, времени, всему.

Мой телефон лежит на ковре экраном вниз. Если я возьму его, я позвоню Але и признаюсь в вещах, которые не имею права выдавать. Если я закрою глаза, я увижу маленькую девочку с ртом Кэт и моим характером, ковыляющую по кухне, которой не существует.

Около трех матрас скрипит. Я чувствую, как ее рука ищет кровать, ту сторону, где я сидел до того, как она уснула. Затем она поднимает голову.

— Росси, — шепчет она, голос хриплый ото сна. — Ложись в кровать.

— Не могу. — Я не встречаюсь с этими знакомыми глазами. Если я посмотрю на нее сейчас, все кончено. — Моя голова не... останавливается.

Она приподнимается на локте. Она едва различима тенью на периферии. Одеяло сползает, хлопок соприкасается с хлопком.

— О чем ты думаешь?

— Обо всем, — бормочу я, а затем говорю правду. — О ней. Я все строю ее из воздуха. Ливия. — Имя царапает. Оно сырое в горле, как живое существо. — Я даю ей твою улыбку и свои плохие решения, и пытаюсь представить, что бы я сделал правильно хоть раз. — Мой смех беззвучен, уродлив. — Это глупо. Я знаю. — Я провожу руками по волосам и тяну за непослушные концы. — Я просто не могу это остановить.

Кровать скрипит. Ее рука появляется на краю матраса, неуверенно, затем опускается и ложится на макушку моей головы, весом не тяжелее благословения. Я должен прикусить щеку изнутри, чтобы сдержать звук, который пытается вырваться.

— Прости, — шепчет она. — За то, что решила без тебя. За... — Слова ломаются. — Я была одна. И я была зла. Мне было страшно. Я должна была... я не знаю. Я должна была быть кем-то другим.

Я закрываю глаза и дышу, пока ребра не вспоминают, как это делать.

— Ты не должна мне извинений, — шепчу я в темноту. — Ты мне ничего не должна. Это твое тело. Твой выбор. Даже если это разбивает меня. — Мое горло сжимается, и я заставляю его открыться. — Особенно тогда.

Ее пальцы один раз проходят по моим волосам, словно прошлое прощает нас обоих на одно сердцебиение.

— Спасибо. — Ее голос едва слышен.

Мы сидим в мягком гуле комнаты, пока дождь снаружи не стихает. Что-то во мне успокаивается. Это далеко от исцеления и определенно не исправлено, но отложено на минуту, как тяжелая коробка, которую ты нес слишком долго.

— Кэт, — шепчу я, и мой голос теперь ровнее. — Пойдем со мной.

Она замирает. Я продолжаю, прежде чем потеряю смелость.

— Давай бросим все. Все. Белфаст, Нью-Йорк, наши фамилии, все плохое, что нас находит. — Я поворачиваюсь и откидываю голову на матрас, чтобы видеть ее лицо в синем свете. — Я уйду. От Gemini, от корпорации, от дурацкой короны, о которой