Злой дьявол - Сиенна Кросс

Спальня — едва ли комната. Кремовые стены, слишком чистое одеяло и окно, которое ничего не знает, кроме облаков. Дверь щелкает за нами, и мир, который мы не контролируем, остается по ту сторону.

Но здесь... здесь я могу просто притворяться несколько благословенных часов.

Я прижимаю его к краю матраса, затем забираюсь к нему на колени. Его руки обрамляют мое лицо, взгляд бурный, когда он впивается в мой.

— Кэт... — Я ненавижу, как сильно мне нравится мое имя на его губах.

Затем я целую его так, будто земля исчезла. Мой рот заявляет права на его, и он пожирает меня так, будто ждал приказа. Мы — вихрь рук, губ и дыхания. Нет времени раздеваться, не с этой раскаленной добела потребностью, текущей во мне. Я стаскиваю леггинсы и трусики одним плавным движением, затем расстегиваю его джинсы, опускаю молнию, и его член выскакивает наружу. Он уже толстый и твердый, и один вид его заставляет влагу скапливаться между бедрами. Тот же голод, который мы распалили под дождем, разгорается, только теперь он острее, теперь мы сухие.

Он снова колеблется, ладонь на моем бедре, глаза ищут мои.

— Может, не стоит... — бормочет он.

— Не смей, Росси, — шепчу я и опускаюсь на его член. — Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, будто нам снова восемнадцать.

— Merda, — цедит он, когда я принимаю его всего.

Я сама едва сдерживаю стон, когда он наполняет меня, растягивая, пока он не становится всем, что я чувствую.

Мы находим тот же ритм и другой. Неотложный, да. Жестокий, да. Но пронизанный чем-то, от чего у меня сжимается горло, если смотреть слишком долго. Это бурлит историей, милосердием и упрямой надеждой, которая не знает, когда сдаваться.

Его наказывающая хватка на моих бедрах удерживает меня, когда он скользит мной вверх и вниз по своей твердой длине. На несколько невозможных мгновений все остальное исчезает. Мир сужается до ощущения его члена, трущегося о мой клитор, до потока невысказанных эмоций, мчащихся между нами, до нашего прерывистого дыхания, когда мы пожираем друг друга.

— Cazzo, Кэт, — хрипит он, прежде чем его рука поднимается по моему боку и находит мою грудь под рубашкой. — Твоя киска все еще такая же тугая и теплая, как я помню.

Я выгибаюсь ему навстречу, когда он отодвигает мой лифчик и играет с моим соском. Огонь бежит по венам, усиливая нарастающий жар в моем центре. Затем его рот заменяет пальцы, втягивая и облизывая чувствительный кончик через тонкую ткань.

Он входит в меня, сильнее, быстрее. Существует только удовольствие, чистый, огненный жар и ничего больше.

— Я сейчас кончу, — всхлипываю я.

— Умница, — рычит он. — Кончи для меня, Кэт.

Я так близко, на грани. Его рука скользит вверх по моей шее и смыкается на подбородке, заставляя мои глаза встретиться с его.

— Черт, я люблю тебя.

Это разрывает меня. Жар, боль, ярость, все это. Я зажимаю его рот ладонью и почти смеюсь, прерывисто.

— Не говори этого, — выдыхаю я. — Тебе больше нельзя этого говорить.

Его глаза вспыхивают, и этот быстрый темп замедляется.

— Но это правда...

— Мне все равно. Просто, пожалуйста…

Он целует мою ладонь, затем убирает ее с разочарованным вздохом.

— Ладно, не буду, — бормочет он, голос рваный и разрушенный, — больше не буду. Пока ты не скажешь первой.

Я фыркаю, чтобы не разбиться.

— Будешь ждать долго.

— Я умею ждать, — говорит он, и это ужасно, потому что это правда.

Мы начинаем двигаться снова. Все, чтобы пропустить этот момент. Кровать тихо жалуется, когда мы возобновляем наказывающий ритм. Я хочу забыть. Мне нужно забыть.

Голова Маттео опускается, рот скользит по моей челюсти, затем опускается ниже. По шее... Я так поглощена моментом удовольствия, что на мгновение забываю. Его рука толкает мою рубашку вниз по плечу, и затем он проводит языком по моей коже. Вырез горловины падает низко, еще ниже, и свет в салоне находит то, чего не нашел дождь.

Цветок апельсина, выбитый на кости, лепестки охраняют имя, написанное мелким шрифтом. Ливия.

Маттео замирает, когда его глаза впиваются в татуировку.

— Что это... — бормочет он, не вопрос, не совсем мольба.

Я застываю, инстинкт кричит одно, а сердце — другое. Я поправляю рубашку, натягивая ее вверх, будто могу затолкать прошлое, как медальон, обратно под ткань.

— Ничего, — лгу я.

Он откидывается назад, дыхание сбивается, взгляд прикован к месту, которое я прячу.

— Кэт.

— Это цветок, — выплевываю я.

— А имя? — Он невероятно неподвижен, все его лицо вырезано из камня.

— Я... — Следующее слово режет горло. — У меня был аборт.

Тишина взрывается.

Его качает, будто самолет меняет высоту, и я соскальзываю с его колен. Маленький звук вырывается из него. Это уродливо, по-человечески, и он проводит рукой по рту, будто может стереть это слово с воздуха. Горе обрушивается на его лицо без защиты, за которым следует что-то более темное, чего я заслуживаю.

— Когда? — спрашивает он, голос разорван. — Как... почему ты не…

— Потому что не было «тебя», — перебиваю я, слишком быстро и слишком резко. — Потому что ты ушел.

Он вздрагивает, будто я ударила его.

— Значит, ты... — Он не может этого сказать. — Ты прервала…

Я киваю один раз, потому что это та история, которая оставляет его в наибольшей безопасности.

— Я прервала.

Он смотрит на меня долгое, ужасное мгновение, зеленые глаза стали зимними. Гнев поднимается по его горлу, и он проглатывает его, как яд, хоронит под чем-то более холодным. Он перекидывает ноги на противоположную сторону кровати и опирается локтями на колени, спиной ко мне, голова в руках.

Гул двигателей возвращается, громкий, как приговор. Я натягиваю воротник выше и прижимаю ладонь к цветку, будто это может удержать меня от распада.

Мы не разговариваем до конца полета. Лео не стучит. Океану все равно. Белфаст приближается, и все, от чего я не могу убежать, тоже.

ГЛАВА 32

НЕ БУДЬ ГЕРОЕМ

Маттео

Я не говорю ни слова, когда мы начинаем снижение. Я не говорил с тех пор, как она обрушила ту бомбу и просто ушла. Я также не прикасаюсь к ней.

Облака разрываются, открывая серую полосу береговой линии, краны, как ржавые рога, вдоль воды. Белфаст. Здесь холод пробирается под кожу. Он словно находит места, которые ты не прикрыл броней.

Мои мысли уносятся в прошлое, четыре года назад, когда я приехал искать ее. Глупый мальчишка, уверенный, что любовь может все