Злой дьявол - Сиенна Кросс

огням, окрашивающим все в цвет старых монет, по полированному крылу самолета, по мокрому перрону и квадратному силуэту Лео в углу. Вид охранника Gemini вызывает во мне беспокойство, несмотря на неоднократные заверения Маттео. Он склоняет голову в мою сторону с видом человека, который делал и худшее за меньшее.

Фары прорезают линию ограждения, привлекая мое внимание. Седан Донала протискивается через служебные ворота и останавливается с все еще урчащим двигателем. Он выскакивает, прежде чем дверь успевает открыться до конца, его голова поворачивается, а темное пальто развевается, словно предупреждая.

— Кэт. — Его голос раскалывает пространство. — Где, черт возьми, ты была и где…

Я иду к нему достаточно быстро, чтобы сосредоточить его внимание. Я складываю все дикое внутри себя в одно узкое выражение.

— Не важно, — рявкаю я, вся деловая и язвительная. — У нас нет времени. У меня есть тело, и это все, что важно.

Он тянется ко мне, проверяя большим пальцем линию моей челюсти, будто считает синяки. Словно ему действительно не все равно.

— Тирнан переправляет Шивон. У меня есть информация о ее местонахождении, но... — Его взгляд метается мимо меня к самолету. — Чей это самолет?

— Мой, — лгу я. — Взлетаем через пять минут, так что поговорим внутри.

Он колеблется, ноздри раздуваются.

— Ты доверяешь команде?

— Нет, но я доверяю себе.

Это попадает в цель. Он кивает один раз, мрачно, и поворачивает голову, чтобы выплюнуть проклятие в дождь.

— Ладно. Двигаемся.

Я разворачиваюсь, так что ему приходится идти у моего плеча. Позади нас шаги Маттео растворяются в гуле вентиляторов ангара. Лео двигается за ангаром, непринужденно, и скользит по краю света.

У входа в ангар Донал останавливается, глядя на дверь так, будто она может укусить.

— После тебя, — хмыкает он.

Я должна чувствовать вину, намек на раскаяние... что-то, что угодно, пока мы идем к самолету. Но ничего нет, когда я разворачиваю тело, чтобы заслонить обзор Доналу, и тянусь вверх, словно собираясь шепнуть ему на ухо.

— Где Тирнан держит ее?

Маттео выступает с его слепой зоны, и рукоять его пистолета с хирургической точностью целует основание черепа Донала. В глазах моего брата вспыхивает удивление, затем ярость, затем ничего. Он падает в руки Маттео так, как гора выбирает самый быстрый путь вниз.

— Легко, — бормочет Маттео, опуская его на перрон, будто он что-то значит для кого-то. Что, Боже, помоги мне, он значит для меня. Или, по крайней мере, когда-то значил.

К тому времени, как я моргаю, Лео уже здесь. Он снимает колпачок со шприца, выражение лица нечитаемое.

— Двадцать четыре часа, — бормочет он Маттео, находя вену с той заботой, на которую способен только человек, делавший это слишком много раз. — Ему приснятся лучшие места.

Я тяжело сглатываю и выталкиваю образ моего брата, видящего сны где бы то ни было, из головы. Лео взваливает его на плечо и марширует вверх по трапу, будто несет тряпичную куклу. Мы следуем за ним. Маттео и Лео надевают на моего брата наручники, затем пристегивают его к заднему сиденью, как любого другого пассажира, поднявшегося на борт.

Маттео сжимает мое плечо, когда все сделано.

— Иди садись спереди, — мягко говорит он.

Я киваю, и мои ноги двигаются на автопилоте. Я опускаюсь в кожаное кресло и закрываю глаза. Маттео опускается рядом со мной мгновение спустя, тихий выдох — единственный звук между нами. Салон поглощает нас. Двери запечатываются, двигатели ревут. Огни взлетной полосы расплываются в горизонте, до которого я не могу дотянуться.

Затем мой желудок проваливается, и мы мчимся все быстрее и быстрее, пока наконец не отрываемся от земли. Я не говорю ни слова, когда Нью-Джерси исчезает, когда океан забирает окна и не отдает их обратно. Я не могу перестать думать о своей сестре. О ее веснушках, ее мягком смехе и руках, которые так и не узнали тяжести нашей фамилии, потому что я помогла уберечь ее от этого. Я настояла на школе-пансионе в Лондоне, чтобы она могла быть обычной. И теперь Тирнан забрал ее. Из-за меня.

Из-за Маттео... и этой связи между нами. Вина накатывает на меня, заливая каждый дюйм моего тела, пока я не могу дышать.

Салон гудит, и я украдкой выглядываю сквозь полуприкрытые веки. Лео делает вид, что занят манифестом, которого не существует, глаза перебегают с Маттео на меня, будто даже он чувствует неловкость в воздухе.

Интересно, что Маттео рассказал ему обо мне, о нас.

— Выпьешь? — наконец спрашивает Маттео. Бутылка появляется из ящика под окном, которого я не заметила, этикетка упрямо ирландская.

Я киваю, потому что мне нужно тихое онемение. Если я открою рот, я сломаюсь. Он наливает, и я проглатываю рюмку. Это попадает как спичка, согревая лед в венах. Он наливает снова. Я не благодарю его за то, что он точно знает, что мне нужно.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Продолжай наливать.

Где-то между третьей рюмкой и мыслью о четвертой тугой узел в груди лопается. Я встаю, потому что сидеть слишком больно. Салон покачивается, но равновесие не теряет. Я падаю вперед и жду, когда колени ударятся о пол, но этого не происходит.

Вместо этого я падаю лицом в теплые, несгибаемые руки. Мой нос упирается в знакомый мускусный запах Маттео, и я делаю глубокий вдох. Черт меня побери, от него все еще пахнет так же.

— Я держу тебя, Кэт. — Его теплое дыхание скользит по макушке, когда он прижимает меня к своему боку.

Мое тело хочет растаять в его... нуждается в этом. Но я не хочу этого теплого комфорта, он только сделает меня мягче, а я не могу сломаться сейчас. Мне нужно кое-что другое. Отвлечение.

Мне нужно, чтобы меня трахнули так, как умеет только злой дьявол, Маттео Росси. Освободившись из его хватки, я ловлю его за запястье и тяну.

— Мне нужно, чтобы ты отвлек меня.

— Отвлек? — Он моргает, когда понимание расползается по его красивому лицу. — Кэт…

— Не надо. — Я тяну сильнее, к задней части, где дверь скрывает узкую спальню. — Просто, мне нужно... — Я не заканчиваю предложение. Я не могу сказать мне нужно забыть, будто это роскошь.

Он сопротивляется достаточно долго, чтобы заставить меня оглянуться.

— Ты уверена? — спрашивает он тихо и осторожно. — Или я просто жгут, за который ты потом меня возненавидишь?

— У меня нет «потом», — рявкаю я. — Все, что у меня есть, — это сейчас.

Это либо худшее, либо самое правдивое, что я когда-либо говорила ему. Он читает это по моему лицу, и его выражение меняется. Оно одновременно смягчается