Злой дьявол - Сиенна Кросс

Он чувствует это. Конечно, чувствует. Он поворачивает запястье ладонью вверх, предложение, которое не является требованием. Это просто место, куда можно положить мою руку, если я захочу. Это безопасность, покрытая кожей.

Я не беру ее, потому что хочу поцеловать его так сильно, что это смешно. И если я прикоснусь к нему... Мой рот помнит точное давление, чтобы заставить его стонать. Мои бедра помнят точный угол, который превращает его имя в исповедь. Каждая клетка, не отвечающая за выживание, кричит только на минуту.

Вместо этого я шепчу голосом, охрипшим от желания:

— Скажи мне что-то правдивое.

Он думает, и поезд гудит.

— Иногда в Манхэттене я покупаю лимоны, которые мне не нужны. Просто чтобы проверить, вернет ли меня запах обратно. — Он трет большим пальцем указательный, будто выжимает там цедру. — Возвращает.

Мое глупое сердце делает глупое сальто.

— Твоя очередь. Спрашивай.

— Что-то правдивое, — повторяет он, и его глаза очень зеленые в тусклом свете купе. — Ты жалеешь, что встретила меня?

— Нет. — В моем тоне нет места сомнению. — Но я жалею, что ты ушел.

Он вздрагивает, но не отводит взгляда.

— Я тоже.

Мы сидим с этим, пока почти не становится безопасно дышать. Купе толкает мое плечо в его, когда мы проходим поворот, и его близость приходит с изменением давления.

Он придвигается так, что его плечо упирается в стену, колено развернуто к моему, вопрос, написанный на костях. Я представляю, как наклоняюсь. Я представляю мягкое трение его бороды о мою щеку, его вкус — летний зной и девятнадцать. Я представляю, как не останавливаюсь. Никогда.

— Маттео, — шепчу я, и это звучит как предупреждение и желание.

— Катриона, — выдыхает он, ирландское имя теперь легко ему дается, и если бы имена могли касаться, я бы была готова. Еще одна напряженная пауза. Он тянется за бутылкой воды к маленькой раковине, откручивает крышку и протягивает ее мне.

Это передышка, о которой я не просила, и я пью ее, как епитимью.

— Пересядем в Глазго, — его голос снова практичен, но смягчен по краям. — Затем возьмем частную машину до Эр, а потом шаттл. Оттуда паром отходит в полночь. Держим голову низко в Центральном, и драм быть не должно.

— Без драм, — соглашаюсь я, улыбаясь, несмотря на нашу ложь.

Он смотрит на верхнюю полку.

— Хочешь немного поспать?

Я смотрю на узкий матрас, который вместил бы максимум одного из нас.

— Ты первый. — Он не спал всю ночь, и все же мы оба знаем, что он не уснет сейчас.

Маттео вытягивает одну длинную ногу, лодыжка касается моей, и его рука ложится ладонью вниз на кровать между нами, осторожная территория.

— Разбуди, если захочешь, чтобы я перебрался наверх.

— Я выживу и здесь, — шепчу я.

— Ты всегда выживаешь. — Каким-то образом его голос гордый и сломанный одновременно.

Поезд затихает вокруг нас. Где-то впереди стукает дверь, затем снова замолкает. Я откидываюсь, почти не касаясь его, наши колени на расстоянии шепота, и запах лимонов ощущается на всю жизнь. Я зашиваю свой рот одной лишь силой воли. Он смотрит на дверь, а я смотрю на тень, которую его профиль отбрасывает на шторку, и делаю вид, что мир может простить нас еще раз.

Снаружи Англия скользит на север. Внутри расстояние между нашими ртами можно преодолеть в пол-удара сердца. Я считаю свои вдохи и оставляю их себе.

ГЛАВА 36

ГЛАЗА НА МЕНЯ

Маттео

Мои глаза распахиваются, тепло и все еще знакомый сонный вес Кэт, раскинувшейся на мне. Ее икра перекинута через мое бедро, ладонь лежит на татуировках на моей груди, будто она заявляет права на меня во сне. Поезд укачивает нас, как тихий прилив, сталь шепчет о сталь. Это первый хороший ночной сон за несколько дней. Ее дыхание горячее у моей ключицы. Шторки опущены, и купе — карман сумерек, где утро еще не может нас найти.

Я не должен двигаться. Я должен просто дать ей спать. Но, Dio, мне так сильно хочется прикоснуться к ней. Проснуться в сплетении рук и ног, тела, прижатые друг к другу всю ночь, заставляет желание жечь вены. Мой член давит на ширинку, умоляя о разрядке. Не сейчас, coglione.

Наблюдая за ней долгое мгновение, я впитываю мягкость ее губ, веснушки, рассыпанные по носу и щекам. Я считаю их, чтобы успокоиться. Двадцать семь. Я делаю вдох, заставляя огонь, лижущий вены, утихнуть. Но это, черт возьми, бесполезно.

Я наклоняюсь и прижимаюсь ртом к ее линии роста волос, просто дыхание поцелуя. Она не шевелится, поэтому я позволяю себе еще один глоток. На этот раз я целую ее висок, медленно и осторожно, так, как прикасаются к чуду, которого не заслуживаешь. Мягкий подъем и спад ее груди учащаются. Когда она все еще не отстраняется, я поворачиваю ее лицо на долю дюйма двумя пальцами под подбородком и касаюсь уголка ее губ.

Ее ресницы трепещут, затем замирают. Упрямица.

Я улыбаюсь в ее кожу и ворую настоящий поцелуй. Сначала мягкий, затем глубже. Она отвечает мне в полудреме, рот приоткрывается, маленький звук застревает между нами.

— Эй, — шепчу я, губы касаются ее. — Посмотри на меня, Кэт.

Она пытается снова поймать темноту, держа веки плотно сомкнутыми.

— Мне нужно, чтобы ты посмотрела на меня, — уговариваю я, проводя большим пальцем по ее челюсти. — Чтобы знала, что это я. Чтобы поверила, что я здесь. — И я никогда больше тебя не оставлю.

Ее глаза открываются, синие и разрушенные, и первая слеза выскальзывает прежде, чем она успевает ее остановить. Я ловлю ее ртом, будто могу отменить гравитацию. Еще одна. Я целую и эту. Моя грудь делает что-то уродливое и пустое.

— Прости, черт возьми, — шепчет она, злясь на себя, стирая слезы.

— Не надо. — Я глажу ее лицо и целую извинение с ее губ. — Ты можешь быть настоящей со мной.

Мы дышим одним воздухом. Гул вагона заполняет тишину, которую мы не знаем, как заполнить. Я хочу сказать ей все.

Я люблю тебя.

Я никогда больше тебя не оставлю.

Я построю для нас новый дом, где никто не будет знать наших имен.

Но я дал обещание, которое намерен сдержать. Поэтому я жду, уважая ее границы и мысленно умоляя, чтобы однажды она сказала мне эти три больших маленьких слова.

Я снова завладеваю ее ртом, покусывая ее