Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

class="p1">Мирель помнила этот портрет. Ей было тридцать четыре, она стояла в тёмно-синем платье возле раскрытого окна, а художник два дня спорил с Адрианом, потому что муж хотел, чтобы в композиции был родовой герб, а Мирель категорически отказалась держать руку на каменном волке. В итоге герб оставили едва заметным на фоне. Портрет висел в малом зале восемь лет, напротив двери в столовую. Каждый гость, входивший туда, видел хозяйку дома раньше живой женщины.

— Куда убрали?

— В галерею семейных портретов.

Мирель рассмеялась без веселья. — То есть не выбросили.

— Конечно нет.

— Как предусмотрительно.

Лина села рядом. — Может, не ехать?

Мирель посмотрела на неё. — Именно поэтому надо.

Они выехали на следующий день утром. Ковчег лежал в отдельном ящике под ногами Мирель, защищённый несколькими простыми печатями Рейвена, которые не могли остановить Адриана, но должны были предупредить о попытке вмешательства. Палач ехал с ними до города верхом, держался рядом с каретой и почти не разговаривал. У Южной улицы остановился, спешился и подошёл к дверце.

— Последний шанс передумать, — сказал он.

Мирель посмотрела на него. — Вы сейчас надеетесь, что передумаю?

— Нет. Просто напоминаю, что можно.

— Ненавижу, когда вы разумный.

— Я редко.

Она улыбнулась. Потом задержала взгляд на его лице чуть дольше, чем собиралась. После их единственного поцелуя между ними ничего больше не произошло, и это молчаливое расстояние оказалось странно ценным. Оно не требовало немедленно назвать происходящее любовью, спасением или новой жизнью. Просто позволяло знать, что Рейвен есть.

— Я пришлю сообщение вечером, — сказала Мирель.

— Если захотите.

— Нет. Здесь я всё-таки разрешу вам поволноваться. Пришлю.

Рейвен кивнул. — Хорошо.

Мирель уже собиралась закрыть дверцу, когда он добавил: — Если захотите уйти оттуда через десять минут, это не будет поражением.

Она замерла.

— Знаю.

— Всё.

— Очень содержательная речь.

— Я старался.

Карета тронулась. Мирель не оборачивалась, хотя знала, что Рейвен стоит на улице и смотрит вслед. Ей хотелось сохранить ощущение собственного движения вперёд, а не превращать отъезд в сцену, где женщина покидает одного мужчину ради встречи с другим.

Родовой дом показался за знакомой стеной ближе к полудню.

В первый момент он вообще не изменился.

Те же башенки на боковых крыльях, тёмный камень, зимний сад, ворота с волчьим гербом. Караульные поклонились, едва увидели герб на карете, и один сразу побежал внутрь сообщить. Мирель почувствовала неприятное стеснение в груди, но тень сердца билась спокойно. Настоящее было рядом. В этот раз она входила в дом вместе с ним.

Адриан встретил её не на крыльце.

Это удивило.

Раньше, когда Мирель возвращалась после долгой поездки, он почти всегда выходил сам, даже если был занят. Теперь у дверей стоял только управляющий, господин Нерваль, человек с безупречно прямой спиной и лицом, способным пережить пожар, не нарушив выражения вежливого внимания.

— Миледи, — произнёс он и поклонился немного глубже обычного. — Мы рады вашему возвращению.

Фраза прозвучала правильно.

Слишком правильно.

— Я не возвращаюсь, господин Нерваль, — сказала Мирель, выходя из кареты. — Я приехала на несколько дней.

Он едва заметно моргнул. — Разумеется.

Лина спустилась следом. Ковчег Мирель взяла сама.

Управляющий заметил свёрток и сразу отвёл взгляд.

Вот ещё одно изменение.

Раньше никто в доме не смотрел на её сердце как на вещь, которую хозяйка может нести в руках.

Теперь знали.

В холле пахло тем же воском и сухими травами. Мирель остановилась почти сразу, потому что тело ожидало знакомой картины — вазы на центральном столе, большого серебряного подсвечника, корзины для писем. Всё осталось на своих местах.

Кроме цветов.

В вазе стояли белые ирисы.

Мирель никогда их не любила.

Слишком резкий запах.

Она предпочитала тёмные розы или ветви осенней рябины.

Ничтожная деталь.

И всё же взгляд задержался.

— Новые цветы, — сказала она.

Нерваль слегка напрягся. — Леди Ларен предпочитает ирисы.

Вот так.

Не тайна.

Не попытка скрыть.

Просто новая привычка дома.

Мирель кивнула. — Понятно.

Они пошли дальше.

Первое настоящее изменение обнаружилось в малом коридоре. Раньше там стоял столик с письмами, которые Мирель разбирала после завтрака. Теперь на нём лежала тонкая стопка пророческих карт, несколько книг с серебряными закладками и маленький хрустальный прибор, внутри которого двигался дым.

Эстель.

Не сама.

Вещи.

Именно вещи делают человека частью пространства быстрее всего.

Не признания.

Не поцелуи.

Не даже постель.

Оставленная книга.

Привычная чашка.

Плащ на крючке.

Мирель прошла мимо.

У лестницы ей встретились две молодые служанки. Обе поклонились. Одна сказала: — Миледи, ваши комнаты готовы.

Мирель остановилась. — Давно?

Девушка растерялась.

— Что?

— Давно их готовили?

— С утра, миледи.

— А до этого?

Служанка покраснела. — Они оставались закрыты.

Вот.

Её комнаты уже не жили.

Ждали редкого возвращения прежней хозяйки.

Мирель поблагодарила и пошла дальше.

Верхний коридор оказался сложнее.

На консоли возле восточного крыла лежали перчатки Эстель. Тонкие, серые, почти детские по сравнению с руками Мирель. Рядом стоял флакон духов. Запах был лёгким, травяным.

Мирель почувствовала злость.

Не на девушку.

На себя.

Почему эти перчатки должны причинять боль?

Потому что вчера здесь лежали её.

Потому что именно так выглядит замена в реальности.

Не когда мужчина говорит: «Я встретил другую».

Когда другая оставляет перчатки в твоём коридоре, и никто не считает нужным убрать их до твоего приезда.

Лина заметила её взгляд.

— Хотите, я…

— Нет.

— Я только хотела убрать.

— Именно поэтому нет.

Мирель прошла мимо.

Её спальня сохранилась почти без изменений. Кровать застелена тем же покрывалом, на туалетном столике стояли старые флаконы, даже книга, которую она не дочитала в день ухода, лежала там же. Комната выглядела не занятой, а законсервированной.

Как музей жены.

— Это хуже, — сказала Мирель.

Лина закрыла дверь. — Что?

— Если бы что-то изменили, я бы могла злиться. А так будто ждут, что я иногда буду приезжать посмотреть на прежнюю жизнь.

Горничная тихо ответила: — Можно попросить убрать всё.

— Пока нет.

Мирель поставила ковчег на стол.

Сердце внутри ударило сильнее.

Дом чувствовал его возвращение.

Или она сама.

Она подошла к окну и посмотрела вниз во двор. Там меняли лошадей, носили ящики, кто-то из садовников спорил с мальчишкой из кухни. Всё продолжалось.

Без неё.

И, что хуже всего, прекрасно справлялось.

Когда-то Мирель считала себя центром этого механизма. Не из тщеславия. Просто двадцать лет всё действительно проходило через неё. Поставщики. Слуги. Гости. Праздники. Ремонты. Родственники. Она знала, какие комнаты открывать зимой, какие продукты заказывать к осени, кому из старых слуг нужны деньги на лечение, какой посол терпеть не может чеснок и кого нельзя сажать рядом за столом.

Теперь дом прожил без неё несколько