Замочная скважина - Джиджи Стикс

с каждым шагом, будто наливаются свинцом, в то время как коридор тянется вперёд, бесконечный и безжалостный, вдоль него выстроились шеренги запертых наглухо дверей, за которыми скрываются бог весть какие ужасы этого проклятого дома.

— Восемь.

Дерьмо. Я проношусь мимо зияющей пустотой столовой, мимо двери в гостиную, устремляясь на кухню, где моя грудь болезненно подпрыгивает в такт каждому удару сердца, и вот уже задняя дверь распахивается под моими дёргающимися руками, впуская порыв леденящего морского ветра. Стиснув зубы до хруста, я вырываюсь в холодное, серое утро.

— Семь.

Я опрокидываю валяющуюся на пути пустую бутылку из-под вина, но не останавливаюсь, не могу остановиться, потому что каждый инстинкт вопит о том, что замедление теперь равнозначно смерти. Под ногами хрустит и скрежещет гравий, я дышу чаще загнанной скаковой лошади, и на лбу, несмотря на холод, выступают капли солёного пота, а в горле от тяжести дыхания поднимается медный, кровяной привкус.

— Шесть.

Моё сердце делает в груди сальто, переворачиваясь с леденящей тошнотой, и я бегу быстрее, заставляя ноги работать, хотя каждый вдох обжигает лёгкие, как раскалённый шлак. Я оглядываюсь через плечо на расплывающийся в туманной дымке сад; дом становится всё меньше, но я чувствую на себе тяжесть его взгляда, будто он наблюдает за мной из каждого окна, отслеживая каждое движение с убийственной, хищной точностью.

— Пять.

Впереди, словно костяная ловушка, маячит фруктовый сад, его деревья гнутся под тяжестью красных, как будто налитых кровью, яблок. Я продираюсь сквозь переплетённые ветви, которые царапают мою кожу, оставляя на ней тонкие, жгучие полосы, а земля усеяна гниющими плодами, липкими и сладковато-смердящими. Воздух здесь пахнет тлением и чем-то более древним, чем сама смерть — прахом и забвением. С моря дует пронизывающий ветер, охлаждая мою потную кожу, но моё тело покрыто не только им, а ещё и страхом, и липкой, тёплой влагой его семени, всё ещё вытекающей из моей разомкнутой, предательски жаждущей киски. Деревья смыкаются позади меня, поглощая тропинку и весь мир, и всё вокруг пахнет перезрелым, гниющим, будто что-то важное и живое оставили здесь умирать под равнодушным солнцем.

— Четыре.

Чёрт. Что за хрень? Я спотыкаюсь о выпирающий из земли корень, царапаю ладонь о грубую, шершавую кору, но не останавливаюсь, не сейчас, когда за спиной у меня потенциальный маньяк, не сейчас, когда он поклялся разорвать меня на куски. Я бегу быстрее, хватая ртом влажный, тяжёлый воздух, а фруктовый сад тянется бесконечно, его ветви тянутся ко мне, словко костлявые, цепкие пальцы, пытаясь ухватить, утащить обратно в пучину. Мои ноги дрожат от напряжения, и с каждым шагом каждая мышца в них горит огнём накопленной усталости. Во рту стоит стойкий медный привкус, а пульс, отчаянно стучащий в висках, требует бежать ещё быстрее, лететь, исчезнуть. Я не слышу его шагов, не вижу его фигуры в полумраке, но я чувствую его присутствие каждым волоском на своей коже, вставшим дыбом, чувствую эту сгущающуюся, густую тишину, что хуже любого звука, ведь истинные хищники охотятся в полной, абсолютной тишине.

Я бегу к ряду высоких, темнеющих впереди деревьев на самом краю сада, моя грудь вздымается, а стук собственной крови в ушах заглушает все остальные звуки мира, превращаясь в оглушительный, безумный рокот, и кажется, что каждая вена готова лопнуть от напряжения, а сердце вот-вот разорвёт грудную клетку и вырвется наружу.

— Один, — раздаётся холодный, безжизненный голос из самой гущи леса, прямо передо мной.

Моё сердце замирает, проваливаясь в ледяную бездну. Что, чёрт возьми, случилось со вторым и третьим? Я резко оборачиваюсь, впиваясь взглядом в сплетение стволов и теней в тщетных поисках движения, в поисках его покрытой шрамами кожи или спутанных тёмных волос, но всё здесь так плотно, так глухо спрессовано, что я различаю лишь ползущие, изменчивые тени.

— Роланд? — шепчу я, и мой голос звучит хрипло и безнадёжно.

Ответа нет. Только шелест ветра в пожухлой листве да моё собственное, прерывистое, похожее на всхлипы дыхание. Он что, играет со мной? Или я окончательно схожу с ума от страха? Ветер свистит в голых ветвях, треплет мои волосы, и я пригибаюсь к земле, прислушиваясь к шагам, к дыханию, к чему угодно, но в лесу царит мёртвая, гнетущая тишина. Может, он пошёл в другую сторону. Может, я бежала достаточно быстро. Может быть, мне на самом деле удалось сбежать.

Чья-то большая, твёрдая ладонь с силой зажимает мне рот, а другая рука прижимает меня к стене из раскалённых мускулов и животного жара. Мы тяжело падаем на землю, трава и холодная грязь впиваются в мои обнажённые колени, а его вес, всей своей массой, вышибает остатки воздуха из моих лёгких одним болезненным, унизительным толчком.

— Поймал тебя, — рычит он прямо мне в ухо, и его горячее, тяжёлое дыхание пахнет потом, сексом и той первобытной тьмой, от которой у меня сводит живот, а затем он с грубой силой толкает меня лицом в холодную, влажную грязь. Куда девался тот мужчина, которому я была нужна для мужества? Тот, кто признавался мне в любви? В отчаянии я впиваюсь зубами в его пальцы так сильно, что чувствую во рту солоноватый, медный вкус его крови, но он не вздрагивает, не отдергивает руку — вместо этого он издаёт низкий, гортанный стон, звук, который вибрирует у меня вдоль всего позвоночника, как камертон, настроенный на частоту чистого, необузданного хаоса.

— Я знал, что ты укусишь, — рычит он срывающимся, хриплым голосом, и мой крик, заглушённый его ладонью, растворяется в его плоти.

— Чёрт, мне нравится этот звук, — шепчет он мне в шею, и его губы обжигают кожу. — Ты всегда такая милая, когда тебе по-настоящему страшно, когда вся твоя дикая, жалкая сущность вырывается наружу.

Я хочу бороться, вырываться, но моё тело, предательское и постыдное в своей слабости, хочет остаться на месте; мой разум кричит о неправильности, о смертельной опасности, но моя киска, влажная и пустая, сжимается вокруг несуществующего объёма с голодной, непристойной потребностью, и я не могу поверить в эту чудовищную, отвратительную реакцию собственной плоти. Роланд проводит пальцами по моей дрожащей, полной щели, и его рык сотрясает воздух:

— Твоя маленькая, жадная щёлка стекает по моей руке, умоляя меня наполнять её снова и снова, и именно для этого ты и была создана, создана для меня, чтобы быть моей, только моей.

О, чёрт. Прежде чем я успеваю попытаться отползти, его огромный, твёрдый член с