Замочная скважина - Джиджи Стикс

невесомая, хрупкая кукла. Моя голова бессильно падает ему на плечо, когда он прижимает меня к своей груди, и я стону, уткнувшись лицом в его кожу, скользкую от пота и запаха дикой сирени, вдыхая эту пьянящую, отравляющую смесь соли, секса и чего-то тёмного, первобытного.

Он несёт меня через сад обратно, и его сердце бьётся под моей щекой так же быстро и беспорядочно, как моё собственное, а ветви, словно сговорясь, шелестят над нашими головами, заслоняя блёклое небо. Я смотрю сквозь их сплетение на серые облака, и каждый его шаг отдаётся во всём моём истощённом теле слабыми, приглушёнными импульсами уходящего удовольствия, напоминая о том, что произошло. Когда он выходит из последней линии яблонь на открытую лужайку, прохладный ветерок касается моей разгорячённой кожи, покрывая её мурашками, и если бы во мне оставалось хоть капля сил, я бы потребовала объяснений, потребовала узнать, что, чёрт возьми, только что произошло и что он теперь замышляет. Но я лишь бессильно опускаю голову вперёд, и мой взгляд падает на тёмную гладь пруда.

Вода простирается перед нами, как чёрное, бездонное зеркало, безмолвно отражая низкое, грозовое небо, и у меня внутри всё сжимается в леденящий комок при воспоминании о бледном, восковом лице Бланш, застывшем в вечном ужасе, и её тёмных волосах, расплывшихся вокруг головы, как саван из водорослей.

— Нет, — вырывается у меня шёпот, и в нём впервые за долгое время звучит мой собственный, слабый голос. — Только не туда.

Роланд останавливается и притягивает меня к себе ещё крепче, согревая своим теплом, которое кажется теперь и обманчивым, и желанным одновременно.

— Что не так? — его вопрос звучит тихо, почти заботливо.

— Не веди меня к тому пруду. Там, где… — я не могу закончить фразу, не могу заставить себя произнести эти слова вслух, не могу признаться ему, что боюсь умереть точно так же, как та девушка, что её тело нашли в этой чёрной воде.

Роланд переводит взгляд с моего лица на тёмную гладь и вздрагивает почти неуловимо, но я чувствую это движение его мышц.

— Мы зайдём внутрь, — говорит он твёрдо, и его слова не оставляют места для возражений.

Облегчение, медленное и вязкое, как тёплый мёд, разливается по моему измождённому телу, когда он решительно проходит мимо зловещей воды по направлению к чёрному, массивному входу в поместье. Когда он открывает тяжёлую дверь и входит в полумрак кухни, я наконец позволяю себе расслабиться, хотя бы на долю секунды, выпуская из лёгких воздух, которого не осмеливалась вдыхать полной грудью. Он относит меня по знакомым, мрачным коридорам в мою комнату, осторожно укладывает на смятую кровать и молча удаляется в ванную, а я лежу неподвижно, слушая, как мои инстинкты самосохранения слабо, но настойчиво побуждают меня бежать, подняться и исчезнуть, пока есть возможность. Но кажется, будто мои мышцы навсегда отделились от костей, превратившись в безвольную массу, и я лишь могу вспоминать, как несколько минут назад испытала самое всепоглощающее, самое жуткое наслаждение в своей жизни, находясь на самой грани небытия.

Трубы за стеной стонут и содрогаются, когда он включает воду, и я смотрю сквозь полупрозрачный полог кровати отяжелевшими, слипающимися веками, пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло между нами. Если бы он не ослабил хватку в тот последний миг, я бы умерла — в этом нет ни малейших сомнений. Он что, хотел меня убить? И если да, то почему в последний момент передумал и сохранил мне жизнь?

Роланд выходит из ванной, всё ещё обнажённый, и свет из высоких балконных окон падает на его покрытую шрамами грудь, вырисовывая каждый мускул, каждый след прошлых мучений, которые теперь выглядят не как отметины жертвы, а как боевые шрамы свирепого воина. После того, как он только что сделал, после той демонической силы, что он проявил, невозможно даже на мгновение представить его слабым или беззащитным.

— Ты можешь стоять? — спрашивает он мягким, бархатистым голосом, который так контрастирует с его внешним видом.

Я не могу даже покачать головой, лишь слабо моргаю в ответ, чувствуя, как тяжесть наваливается на веки.

Когда он подходит к кровати и протягивает ко мне руки, я невольно вздрагиваю, и он замирает на месте, его лицо омрачается чем-то похожим на боль.

— Аннализа, милая, это всего лишь я, — говорит он, и в его голосе звучит почти умоляющая нота.

Именно это меня и пугает больше всего — это душераздирающее превращение из моего пленника, жертвы обстоятельств, в того необузданного, всепоглощающего хищника, каким он был в лесу. И самое ужасное — как же отчаянно, как постыдно моё тело наслаждалось этим безумием, в то время как разум отшатывался в чистом, леденящем ужасе.

Он медленно, осторожно снимает с моих ног грязные туфли, а затем снова подхватывает меня на руки и несёт через комнату, будто я хрустальная, невесомая безделушка.

— Тебе не нужно меня бояться, милая, — шепчет он мне в волосы, пока мы движемся. — Я бы истёк кровью ради тебя, сломался бы ради тебя, вырвал бы себе сердце, если бы это заставило тебя улыбнуться хотя бы на миг. Всё, что ты захочешь, всё, о чём попросишь, будет твоим. Твоё счастье — единственное, что ещё заставляет меня дышать, единственный свет в этой вечной тьме.

Его слова текут по моему израненному сознанию, как тёплое, обволакивающее масло, смывая острые грани страха, и я кладу голову ему на плечо, слишком обессиленная, чтобы сопротивляться этому странному, опасному утешению. Роланд входит в наполненную паром ванную, осторожно опускает меня в уже наполненную воду и целует в висок — поцелуй, который кажется одновременно и нежным, и собственническим. Горячая вода обжигает многочисленные царапины и ссадины на моей коже, и я шипю сквозь зубы от неожиданной боли, но когда я постепенно погружаюсь в это тепло, а пар поднимается от поверхности, окутывая нас плотным, влажным коконом, напряжение начинает медленно покидать мои мышцы, растворяясь в воде. Роланд забирается в ванну позади меня, и вода с шумом переливается через край, а он обнимает меня за талию, притягивая к своей груди.

— Иди сюда, — шепчет он, и его губы касаются моей мокрой кожи.

Мы сидим молча, и я чувствую, как его грудь поднимается и опускается у меня за спиной в ровном, успокаивающем ритме, а вода тихо плещется о фарфоровые стенки ванны, отбивая секунды, которые постепенно складываются в минуты, пока мой пульс наконец не