Замочная скважина - Джиджи Стикс

— Но она же должна была догадываться, что тебя ждёт с этим стариком? — он не сдаётся, и в его тоне слышится что-то похожее на гнев.

У меня сжимается сердце, потому что он прав, абсолютно прав. Моя мать знала, прекрасно знала, что меня ждёт, когда уговаривала выйти замуж за брата Мэтью, когда говорила, что это «воля Господа» и что я должна «нести свой крест смиренно».

— В нашей общине есть способ наказывать матерей, чьи дочери не подчиняются воле отцов и старейшин, — говорю я, и голос мой дрогнул. — Её бы наказали вместе со мной. Публично. Унизительно. Она выбрала себя. И я… я её не виню. Не до конца.

— Мне так жаль, — шепчет он, и его слова звучат так искренне, так тепло, что слёзы наконец прорываются и текут по моим щекам, смешиваясь с водой из ванны. — Мне так жаль, что с тобой это произошло.

Он гладит меня по мокрым волосам, проводит пальцами по моей шее — том самом месте, где несколько минут назад его рука сжимала горло, — но теперь его прикосновение нежно, почти исцеляюще.

— Мы так похожи, — говорит он тихо, и его голос звучит задумчиво. — Оба выжившие. Оба сломленные. И нас свела вместе судьба, или случай, или что-то ещё, но мы нашли друг друга среди всех этих обломков.

Он прав. Мы оба — продукты насилия и жестокости, оба научились выживать ценой части своей души, и теперь мы здесь, в этой тёплой воде, пытаясь понять, можно ли из этих осколков собрать что-то целое, что-то, что не будет резать руки при каждом прикосновении.

— Красный, — говорю я вдруг, открывая глаза и глядя на пар, что клубится под потолком.

— Что? — он не понимает.

— Наше стоп-слово. Если кто-то из нас скажет «красный», всё немедленно прекратится. Без обид, без вопросов, — объясняю я, поворачиваясь к нему лицом. — Это правило. Обещаешь?

Он кивает, и его глаза серьёзны, полны понимания.

— Красный — стоп, — повторяет он, будто заучивая важное правило. — Понял.

— И, Роланд? — я снова поворачиваюсь к нему, и вода плещется у меня за спиной. — В следующий раз, когда захочешь попробовать что-то… новое, что-то, что видел у других, сначала скажи мне. Обсудим. Общение — это важно. Это то, что отличает нас от них.

Его губы медленно изгибаются в лёгкую, почти неуловимую улыбку, в которой есть и надежда, и что-то похожее на облегчение.

— Будет… следующий раз? — спрашивает он, и в его голосе слышится неуверенность, почти робость, которая так контрастирует с его внешностью.

Я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как моё сердце делает странное, трепещущее движение в груди — не страх, не отвращение, а что-то новое, что-то тёплое и опасное одновременно.

— Можешь на это рассчитывать, — говорю я тихо, и слова эти звучат как обещание, как начало чего-то, чему ещё нет имени.

И потом, уже про себя, я задаюсь вопросом, который, наверное, будет преследовать меня ещё долго: стоит ли мне бояться того, что я уже тоскую по этому мужчине, по этой смеси боли и нежности, опасности и защиты, что зовётся Роландом? Стоит ли бояться того, что в его объятиях я чувствую себя одновременно и самой живой, и самой близкой к смерти?

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Несколько часов спустя, после того как Роланд убаюкал меня на руках в тепле воды и доверия, я просыпаюсь от тонкого, проникающего в сон аромата полевых цветов — запаха луга и свободы, странным образом пробившегося в эту каменную гробницу.

Мои глаза с трудом открываются, веки всё ещё тяжёлые, затуманенные остатками глубокого, беспробудного сна, а лунный свет, холодный и серебристый, льётся через высокие балконные двери, создавая на стенах причудливые, движущиеся узоры из света и теней, будто кто-то невидимый танцует за окном. Ванна, та неловкая близость и откровенность, вымотали меня сильнее, чем я могла предположить, или, может быть, всё дело в той бешеной погоне по территории, за которой последовала та экстремальная, душащая игра на грани жизни и смерти. В любом случае, моё тело не чувствовало себя таким расслабленным, таким тяжёлым и безвольным, с тех самых пор, как Гил разбудил меня посреди ночи перед той роковой встречей, что навсегда изменила мою судьбу.

На моём комоде, тёмном и массивном, стоит неожиданный всплеск цвета — букет, переливающийся всеми оттенками лета, дикий и небрежно-прекрасный. Алые маки, васильки, тёмно-синие, как ночное небо, нежная скабиоза и белая смолёвка, похожая на звёзды. Они выглядят так, будто их только что сорвали где-то на дальних лугах поместья, и их лепестки всё ещё влажны от ночной росы, сверкая в лунном свете. Композиция не случайна — она искусная, тщательная, будто кто-то потратил немало времени, подбирая каждый стебель, создавая это мимолётное совершенство.

Рядом с хрустальной вазой лежит сложенный пополам лист плотной бумаги, на котором знакомым, твёрдым почерком выведено моё имя — «Аннализа».

Я босиком, ощущая под ногами холод деревянного пола, пересекаю комнату и беру записку, разворачиваю её, и буквы, чёткие и уверенные, складываются в слова:

Ужин в восемь. Надеюсь, тебе понравится то, что я для тебя приготовил.

- Р

От этого простого, аккуратного послания, от этой заботы, что сквозит в каждой букве, у меня в груди разливается тёплое, тревожное чувство, противоречащее всему холодному рационализму, что ещё жив во мне. Я оглядываю комнату в поисках других изменений, и тут мой взгляд падает на платье, висящее на дверце огромного резного шкафа.

Оно васильково-синего цвета — точь-в-точь под цвет моих глаз, как заметил он когда-то, — и сшито из мягчайшего, струящегося хлопка, по сравнению с которым моя грубая шерстяная форма кажется наждачной бумагой, жёсткой и неудобной. Платье выглядит так, будто сшито по моим меркам — с изящно изогнутым вырезом, подчёркивающим линию ключиц, и аккуратно зауженной талией, которая должна идеально лечь на мои изгибы.

Я подхожу ближе, снимаю лёгкую ткань с вешалки и прикладываю к себе перед зеркалом. Материал скользит сквозь пальцы, как прохладная вода, как обещание нежности. Почти машинально, из старой привычки проверять качество работы, я выворачиваю подол наизнанку — и замираю. Края подшиты безупречно, мельчайшими, ровными стежками, которые напоминают мне о мамином домашнем шитье, о тех редких вечерах, когда она позволяла себе создать что-то