Замочная скважина - Джиджи Стикс

оставался жив, но не мог убежать. А потом… он приходил и наблюдал. Иногда часами. Смотрел, как они бьются, как пытаются вырваться, как постепенно слабеют и сдаются. Ему нравилось давать им ложную надежду — приоткрывать ловушку, а потом снова захлопывать, прямо перед самым носом. Ему нравился не результат, а процесс. Слом.

— Что это значит? — шепчу я, и моё дыхание становится частым, поверхностным.

— Эдвард не просто охотник, Аннализа. Он — сторож. Тюремщик. Такой больной человек, который создаёт ловушки не для тела, а для души. Он подвергает людей… психологическим экспериментам. Помещает их в ситуации, где у них есть выбор, но все выборы ведут в тупик. И он наблюдает. Смотрит, как они умирают внутри, как гаснет свет в их глазах, ещё до того, как перестаёт биться сердце.

Роланд замолкает на несколько долгих секунд, и только треск свечей нарушает тишину.

— Иногда я думаю, — продолжает он тихо, почти неразборчиво, — что он оставил тебя здесь не случайно. Что ты — часть его нового эксперимента. Приманка.

У меня отвисает челюсть от леденящего ужаса этого предположения.

— Что? — вырывается у меня хриплый шёпот.

— Подумай об этом. Он оставил нас здесь одних. Он прекрасно знал, что я рано или поздно улизну с чердака, чтобы найти тебя, предупредить тебя… или позволить нам сблизиться. Возможно, он всё это спланировал. И кто знает, может быть, он наблюдает за нами прямо сейчас, из темноты, ожидая, как мы отреагируем друг на друга. Играет нами, как куклами.

Еда, такая вкусная несколько минут назад, теперь камнем оседает у меня в желудке, вызывая тошноту.

— Зачем? Зачем ему это делать?

— Потому что я стал… сложнее, — говорит Роланд, и в его голосе звучит горькая гордость. — Со временем я научился лучше справляться с его играми, стал более устойчивым к его наказаниям. Перестал быть интересной игрушкой. Возможно, он почувствовал, что я становлюсь реальной угрозой. Что во мне просыпается что-то, что может ему противостоять.

Роланд сжимает челюсти, и мышцы на его скулах напрягаются.

— Но если у него будет ты… он сможет контролировать меня снова. Использовать тебя как рычаг. Самый эффективный из всех.

Паника, острая и безжалостная, начинает скрестись у меня внутри, когтями разрывая недавнее ощущение безопасности. Я стараюсь не думать о том, что Рочестер может наблюдать за нами прямо сейчас, из-за деревьев, с балкона, через подзорную трубу, играя нами, как на шахматной доске, предвкушая наш следующий ход. Но эта мысль настолько правдоподобна, так идеально вписывается во всё, что я знаю о нём, что я невольно оглядываюсь через плечо, вглядываясь в густую, непроглядную темноту за пределами круга свечного света.

— Ты… ты уверен? — шепчу я, и мой голос дрожит.

Роланд внезапно поднимается со своего места, его стул с громким скрежетом отодвигается по каменному полу. Он подходит ко мне, поднимает меня на ноги, его руки крепко сжимают мои плечи.

— Я не знаю, Аннализа. Я не знаю наверняка. Но если всё это — какая-то его хитроумная, извращённая игра… — его голос становится низким, твёрдым, как сталь, — …то Эдвард скорее умрёт, чем вовлечёт тебя в свои больные фантазии до конца. Я обещаю тебе это. Клянусь.

Я кладу руку ему на грудь, чувствуя под пальцами твёрдые мускулы и ровное, сильное биение его сердца. Эти слова должны были бы утешить, вселить уверенность, но почему-то я чувствую себя лишь более уязвимой — как добыча, зажатая между двумя одинаково могущественными, одинаково опасными хищниками, которые решили померяться силами, используя меня как приз. Я смотрю в глаза Роланда — глаза, которые сейчас горят не безумием, а вызовом, решимостью и той странной, всепоглощающей преданностью, что он мне дарит. Он презирает своего брата так же сильно, как, кажется, восхищается мной. И эта ненависть, эта решимость, возможно, — единственное, что поможет нам обоим выжить.

В этот момент, под трепещущим светом свечей, глядя на его суровое, прекрасное лицо, я понимаю одну простую вещь: больше не имеет значения, что Роланд травмирован, что его понятия о любви искажены годами насилия. Не имеет значения, что в нём живёт чудовище, потому что в нём живёт и защитник. Он — мой. И я, кажется, готова принять его целиком — и свет, и тьму.

— Хватит разговоров об Эдварде, — говорит Роланд вдруг, и его голос снова становится низким, грубым, полным того животного желания, что так пугает и манит меня одновременно. — Пора на десерт.

— Что… что у нас на десерт? — шепчу я, чувствуя, как под его взглядом по моей коже снова пробегают мурашки.

— Ты, — без тени улыбки отвечает он.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, он подхватывает меня и усаживает на край стола, отодвигая в сторону тарелки и бокалы одним широким движением руки. Фарфор с лёгким звоном разлетается в стороны, разбиваясь о каменный пол беседки, когда он опускается на колени между моих мгновенно раздвинувшихся бёдер и резко, почти грубо, задирает подол моего прекрасного платья.

У меня перехватывает дыхание. Воздух вокруг становится густым, тяжёлым от жара наших тел и сладкого, запретного предвкушения. Моё сердце колотится где-то под рёбрами, застряв в вечном противостоянии между паникой и голодом, страхом и потребностью.

— Раздвинь для меня свои прелестные бёдра пошире, — приказывает он хриплым шёпотом. — Я собираюсь съесть эту киску так, словно это моя последняя трапеза на этом свете.

— Роланд, что ты… — начинаю я, но слова застревают в горле, когда его губы, горячие и влажные, опускаются мне между ног, а его язык, твёрдый и умелый, находит мой клитор даже сквозь тонкую ткань трусиков.

Я задыхаюсь, мои мышцы непроизвольно подёргиваются, а пальцы впиваются в край стола. Роланд, не отрываясь, отодвигает ткань в сторону, обнажая мою разгорячённую, уже мокрую от возбуждения плоть. Прохладный вечерний воздух касается обнажённой кожи, заставляя меня дёрнуться, словно от удара током, и я издаю тихий, сдавленный стон.

— Какая хорошенькая, жадная маленькая киска, — рычит он, и его горячее дыхание обжигает мою сверхчувствительную кожу. — Ты уже вся промокла. Это всё для меня?

— Да… — бормочу я, уже теряя связь с реальностью, погружаясь в этот водоворот ощущений.

— Скажи мне, что тебе нужно. Скажи точно.

Я непроизвольно двигаю бёдрами, ища большего контакта, большего трения.

— Тебя. Твой рот, твой язык… — мой голос звучит хрипло, чужим.

Он проводит языком