Замочная скважина - Джиджи Стикс

и убирайся к чёрту из этого проклятого места. Рочестер, наверняка, оставил машину где-нибудь на территории. Я могу найти её, завести и умчаться прочь, пока он будет занят с Роландом, пока он будет наслаждаться своей победой над братом.

Мои руки, сжимающие нож, дрожат так, что лезвие подрагивает, отбрасывая блики. Мои ноги, эти предательские ноги, отказываются идти дальше по лестнице, они хотят развернуться и умчаться вниз, в ночь, к свободе. Так же, как я поступила с братом Мэтью, когда подожгла его дом. Так же, как я поступила с Гилом, когда сбежала из того номера, оставив его с полицией. Каждый раз, когда моя жизнь превращалась в кромешный ад, я знала одно — выжить любой ценой. Всегда знала, как вывернуться, как исчезнуть.

Но Роланд там, наверху. Возможно, истекает кровью. Возможно, уже умирает. Возможно, уже мёртв, пока я стою здесь, в темноте, как последняя трусиха, прикидывая пути отступления. Он сшил мне платье, пока сам был в плену, вцепившись в эту ниточку света, что была я. Он приготовил мне изысканный ужин при свечах, поклонялся моему телу, как святыне, и наполнил мою пустую, израненную жизнь каким-то новым, пугающим смыслом. Я — единственное, что вдохновляло его на борьбу, на желание стать больше, чем просто жертвой, больше, чем тенью своего брата. Как, чёрт возьми, я могу бросить его сейчас? Как я могу повторить тот старый, подлый паттерн — спасать свою шкуру, пока другой горит?

«К чёрту всё, — рычу я себе под нос, и голос звучит хрипло, чужим. — К чёрту инстинкты. К чёрту выживание.»

Я наконец сдвигаюсь с места, заставляя ноги подчиниться. Я не могу оставить единственного мужчину, которому было не всё равно, который видел во мне не вещь и не инструмент, в лапах того психопата. Не могу.

Держа нож перед собой, как щит и как копьё, я поднимаюсь на последние ступеньки и замираю у входа на чердак. Свободной рукой я хватаюсь за холодный дверной косяк, чтобы не упасть, не выдать себя дрожью.

Лунный свет, скупой и холодный, льётся через слуховое окно, выхватывая из тьмы знакомые, кошмарные детали. Справа, в кресле-качалке, до сих пор сидит скелет миссис Фэйрфакс, её чёрное платье покрыто пылью, а седые пряди волос отражают тусклый свет. Слева, под зловещим арсеналом пыточных инструментов, стоит пустая, узкая кровать с железными кандалами на раме — та самая, где он провёл столько лет.

Но Роланда там нет. И Эдварда Рочестера тоже.

Куда, чёрт возьми, они могли деться?

В голове проносятся обрывки мыслей, варианты, каждый страшнее предыдущего. В подвал того самого коттеджа, куда Рочестер сбрасывал тела своих жертв? На обрывистые скалы у моря, чтобы сбросить его вниз, как он, возможно, поступил с другими? В какую-то другую, ещё не известную мне камеру пыток где-то на просторах этого бесконечного поместья? Роланд может быть где угодно в этом богом забытом лабиринте, а я трачу драгоценное время, обыскивая пустые комнаты.

Я бегу обратно на кухню, движимая отчаянной, слепой надеждой найти ещё какие-то улики, что-то, что я упустила. Может быть, след крови, ведущий в другую сторону. Может, обронённую вещь, записку, намёк. Но пока я в панике осматриваю опрокинутые стулья и разбросанную посуду, моё внимание через грязное окно привлекает движение на лужайке — тёмная, неясная фигура проскальзывает между стволами яблонь, быстро продвигаясь вглубь сада.

У меня внутри всё сжимается в ледяной ком. Это Роланд, пытающийся сбежать и отвлечь внимание? Или это Рочестер, тащащий его безжизненное тело к месту последнего упокоения?

В любом случае, мне нужно туда. Сейчас.

Сжимая нож так, что костяшки пальцев белеют, я выскальзываю через заднюю дверь во внутренний дворик. Прохладный ночной воздух бьёт мне в лицо, пахнущий сыростью, землёй и чем-то ещё — страхом, что висит над этим местом, как туман. Я пересекаю лужайку быстрыми, бесшумными шагами, стараясь ступать по траве, а не по хрустящему гравию. Впереди, как чёрная дыра, виднеется фруктовый сад — тёмный, густой, полный тысяч мест, где можно спрятать тело.

Или устроить засаду.

Я вхожу под сень деревьев, не обращая внимания на ветки, которые цепляются за моё красивое синее платье, рвут ткань. Мои ноги почти не издают звуков на мягкой, усыпанной палой листвой земле, но сердце колотится с такой силой, что его стук, кажется, может разбудить мёртвых.

Впереди, сквозь шелест листьев, раздаются шаги — тяжёлые, быстрые, не пытающиеся скрыть себя. Я замираю, затаив дыхание, пытаясь расслышать сквозь собственное судорожное дыхание. Я пробираюсь дальше, между яблонями, через кусты смородины, прислушиваясь к хрусту ломающихся под чужими ногами веток, и вдруг звуки прекращаются.

Тишина.

И из-за толстого ствола старой яблони выходит крупная, чёткая фигура.

Он чисто выбрит, его лицо гладкое и холодное, как мрамор. Одет в безупречный чёрный костюм, который сидит на нём, как вторая кожа. И на его губах играет та самая, леденящая душу улыбка — вежливая, учтивая и абсолютно пустая.

У меня сердце проваливается куда-то в пятки, оставляя в груди ледяную пустоту.

Эдвард Рочестер.

«Мисс Берлингтон. Вы всё ещё здесь, — произносит он мягким, бархатным голосом, в котором слышится лёгкое удивление и… удовольствие. — Какой приятный сюрприз.»

— Вы… вы дали мне неделю на то, чтобы уехать, — выдавливаю я, отступая на шаг, и мой голос звучит хрипло, чужим.

— И вы предпочли провести это время… с домашним питомцем, — заключает он, и его слова падают, как капли яда. Он делает шаг вперёд, двигаясь с грациозной, хищной плавностью пантеры, вышедшей на охоту.

Я отступаю, пока спиной не упираюсь в шершавый ствол дерева. Кора впивается в плечи сквозь тонкую ткань платья. Взгляд его тёмных, бездонных глаз медленно скользит вниз, останавливаясь на моём горле, и когда его губы изгибаются в садистской, знающей улыбке, моё дыхание замедляется, сжимается в горле.

Я в ловушке. Совершенная, абсолютная.

«Интересные отметины у вас на шее, — замечает он почти небрежно. — Не хотите объяснить?»

Свободной рукой я инстинктивно прикрываю синяки — те самые, что оставили пальцы Роланда во время его безумия. Другой рукой я крепче сжимаю рукоять ножа, чувствуя, как пот скользит по пальцам.

— Я не понимаю, о чём вы, — лгу я, и голос мой звучит неестественно высоко.

Рочестер запрокидывает голову и смеётся — это низкий, жестокий, откровенно злобный звук, от которого у меня сводит зубы и по спине бегут мурашки.

«О, это бесценно! — восклицает он, вытирая несуществующую слезу с уголка глаза. — Неужели