Замочная скважина - Джиджи Стикс

Он издаёт сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческий крик, и сгибается пополам.

«Ах ты, гребаная, нищая сука!» — вырывается у него сквозь стиснутые зубы.

Я не останавливаюсь. Пока он согнут, я размахиваюсь и обрушиваю шар на его незащищённую голову. Он инстинктивно поднимает руки, пытаясь защититься, и это движение, это съёживание, до боли напоминает мне брата Мэтью — того самого, что съёжился точно так же, когда я ударила его кочергой по черепу. Насилие — единственный язык, который понимают такие, как они. Единственный аргумент, до которого они снисходят.

В этот самый миг, чувствуя, как холодное стекло врезается в его плоть, я перестаю быть жертвой. Я становлюсь тем, кем была в ту ночь в горящем доме. Становлюсь убийцей. И в этом есть странное, ужасающее освобождение.

Но Рочестер — не брат Мэтью. Он не падает с первого удара. Он пошатывается, отступает на шаг, глаза его затуманены болью и шоком. Я снова замахиваюсь, бью сильнее, целясь в висок, и он стонет, кровь начинает сочиться из раны. От третьего удара стекло трескается, и вода, находившаяся внутри, выливается ему на голову, смешиваясь с кровью. От четвёртого — шар разбивается окончательно, оставляя в моих руках лишь острые, опасные осколки и пустоту. Я швыряю их в него и бросаюсь к двери.

Ручка поворачивается, но дверь не поддаётся. Заперта. Заблокирована.

Чёрт.

Чёрт.

ЧЁРТ!

«Ты заплатишь за это, никчёмная, грязная шлюха, — доносится до меня хриплый, полный нечеловеческой ярости голос из темноты. — Заплатишь каждой каплей крови, каждой слезой, каждым криком.»

Я оборачиваюсь, сердце колотится где-то в горле. Рочестер выпрямляется. Кровь стекает по его лицу, по безупречному костюму, но в его глазах нет боли — только чистая, неразбавленная ярость, та самая, что двигала им все эти годы. Ужас, острый и леденящий, проникает мне под рёбра, сжимая сердце в ледяном кулаке. Мои колени подкашиваются, и я сползаю по двери вниз, натыкаясь спиной на что-то острое — на торчащий обломок доски.

«Когда я закончу с тобой, ты будешь молить о смерти, — обещает он, медленно приближаясь, и в его руке что-то блестит — длинный, чёрный кожаный ремень с массивной пряжкой. — Будешь умолять меня положить конец твоим мучениям.»

И в этот момент я вижу его — не просто Эдварда Рочестера, а всех их. Всех контролирующих, жестоких ублюдков, что пытались надеть на меня ошейник, приручить, сломать. Как отца, который использовал Священное Писание, чтобы держать меня в узде страха. Как брата Мэтью, который подчинил меня с помощью изнасилований, кулаков и угроз выгнать босой и беременной. Как Гила, который дал мне в руки орудие убийства и сделал соучастницей, чтобы привязать к себе навеки.

К чёрту их всех. К чёрту этот порочный круг страха и подчинения. Я лучше умру здесь, сейчас, сражаясь, чем стану ещё одним его заключённым, ещё одной игрушкой в его коллекции.

Я выпрямляюсь, отталкиваясь от двери. Моё сердце бешено колотится, но в груди теперь не холод, а жар — жар ярости и отчаяния. Пальцы нащупывают торчащую доску, сжимают её, ощущая шершавость дерева, его вес.

Рочестер с низким, животным рёвом бросается на меня, ремень свистит в воздухе. Я делаю шаг навстречу, а не назад, и со всей силы обрушиваю доску на его череп.

Раздаётся тошнотворный, влажный треск, от которого у меня сводит желудок. Он дёргается, его глаза на мгновение расширяются от непонимания, затем закатываются. Звук прекрасен в своей окончательности. Влажный и завершающий.

Он падает на колени, кровь струится по виску, по щеке, капает на грязный пол. Я поднимаю доску снова, готовясь к следующему удару, ожидая, что он поднимется, что это ещё одна его игра. Но его взгляд затуманивается, становится отсутствующим, и он тянется к ране на голове дрожащими пальцами, словно не может поверить в то, что это происходит с ним.

Я ударяю снова. Не думая. Действуя. Ради Роланда, где бы он ни был. Ради маленькой Адель, оставшейся без матери. Ради настоящей миссис Фэйрфакс, замученной в этом доме. Ради Бланш, утопленной в чёрном пруду. Ради каждой женщины, чья жизнь оборвалась от его рук.

Рочестер падает лицом вниз на заплесневелые доски и затихает, его тело обмякает.

Я бросаю окровавленную доску и снова бросаюсь к двери, дёргаю за ручку. Её заклинило. Конечно, заклинило. Я видел, как этот ублюдок запер её и положил ключ в карман. Тяжело дыша, обливаясь потом, я оборачиваюсь. Рочестер всё ещё лежит на полу, лицом вниз, неподвижно.

Моё сердце колотится о рёбра, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Он лежит неподвижно, как сбитый на дороге олень. Сейчас самое время обыскать его, найти ключ. Но что, если это ловушка? Что, если он притворяется, ждёт, когда я подойду ближе?

Но выбора у меня нет. Если только я не хочу пытаться вылезти через разбитое окно, порезавшись об осколки. Я делаю шаг вперёд, ноги дрожат, подкашиваются. Пульс бьётся в висках с такой силой, что заглушает все остальные звуки.

Под ногами скрипят половицы. Каждый шаг к его распростёртому телу кажется шагом в пропасть, к собственной могиле. Но я заставляю себя двигаться. И когда я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, его рука вдруг выстреливает из темноты, быстрая, как кобра.

Паника, острая и удушающая, сжимает мою грудь, перехватывая дыхание. С диким криком я отшатываюсь назад, теряю равновесие и падаю на задницу. Боль пронзает копчик, заставляя меня шипеть сквозь зубы. И в этот момент чья-то рука, железная и неумолимая, обхватывает мою лодыжку, сжимая её, как стальные кандалы.

Он тащит меня к себе по полу. У меня сводит желудок от ужаса. Я бью его свободной ногой, отчаянно, слепо, и мой каблук с приятным, кошмарным хрустом врезается ему в лицо.

«Ах ты, гребаная, дрянная сука!» — рычит он, ослабляя хватку и хватаясь за нос, из которого хлещет кровь.

Я отползаю от него на четвереньках, к столу, к любому укрытию. Моё красивое синее платье рвётся, цепляясь за щепки и гвозди, пока я ползу, движимая чистейшим, животным отчаянием. Острые осколки стекла и щепки впиваются в мои ладони и колени, но я почти не чувствую боли — только необходимость двигаться, отползти, выжить.

Как только я добираюсь до укрытия за опрокинутым столом, раздаётся металлический звон. Я выглядываю.

«Я задушу тебя этим ремнём,