Замочная скважина - Джиджи Стикс

приборы. Некоторые тарелки разбились при падении, и я стараюсь аккуратно собрать осколки, чтобы не порезаться. Я ставлю на место опрокинутую бутылку вина, из которой вылилось половина содержимого, оставив на скатерти тёмно-бордовое пятно, и допиваю остатки из своего бокала, чувствуя, как тёплая слабость разливается по телу.

Проходит несколько минут. В беседку врывается порыв более прохладного ветра, и пламя свечей начинает яростно метаться, отбрасывая прыгающие, беспокойные тени. Я поворачиваюсь в кресле и смотрю через лужайку в сторону освещённого окна кухни. Жёлтый квадрат света неподвижен, внутри не видно никакого движения.

Почему он так долго?

В животе у меня, совсем недавно расслабленном и тёплом, начинает медленно, но верно сжиматься холодный комок беспокойства. Может быть, десерт оказался сложнее в приготовлении, чем он думал. Может, он не может найти нужный поднос или нужный ингредиент в огромной, полупустой кухне. Может быть, он просто хочет сделать всё идеально.

Но тишина, которая повисла над садом, кажется неестественной, зловещей. Слишком густой. Слишком полной.

Мой инстинкт самосохранения, тот самый, что затаился на время под лаской и вином, снова просыпается с резкой, болезненной ясностью. После всего, что произошло сегодня, после той погони, после разговора о возможной игре Эдварда, я не могу просто сидеть здесь, как глупая, доверчивая девочка, и ждать.

Я встаю со своего места, ощущая, как по ногам пробегает лёгкая дрожь — то ли от остатков удовольствия, то ли от страха. Я пересекаю лужайку быстрыми, решительными шагами, направляясь к дому. Даже с такого расстояния я не вижу ни малейшего движения за кухонным окном — только неподвижный, жёлтый свет.

Задняя дверь в кухню приоткрыта, и полоса света падает на тёмный гравий дорожки, будто дорожка в никуда. Я ускоряю шаг, расправляю плечи, готовясь к худшему, ко всему, что только может прийти в голову, но настоящая картина, которая открывается мне, когда я переступаю порог, превосходит любые, самые мрачные ожидания.

Кухня, обычно пустая и опрятная, представляет собой полный хаос. Стулья опрокинуты, один даже лежит с отломанной ножкой. Столы завалены кастрюлями и сковородками, будто кто-то в ярости швырял их вокруг. На полу, посреди комнаты, блестит длинный поварской нож — его лезвие испачкано чем-то влажным, тёмным и липким, что отражает свет тускло, как старая кровь.

— Роланд? — зову я, и мой голос, слишком громкий в этой тишине, эхом разносится по пустому, холодному пространству.

Ответа нет.

Только тишина. Глухая, давящая, абсолютная.

И в воздухе, смешиваясь с запахами еды и воска, висит сладковатый, металлический привкус крови.

 

СОРОК

Эдвард Рочестер вернулся.

Другого объяснения нет и быть не может — логика холодна и неумолима, как лезвие ножа, что я сжимаю в дрожащей руке. Роланд исчез, растворился в зловещей тишине особняка, а на кухонном полу, слабо поблёскивая в полосе света, лежит та самая, чуждая темнота — кровь. Этот больной, изощрённый ублюдок, должно быть, вернулся раньше срока и забрал его, вырвав из этого хрупкого мира свечей и надежды, который мы только начали строить.

Я несусь по бесконечным коридорам особняка, сжимая в потной ладони рукоять кухонного ножа — холодная сталь кажется теперь единственной реальной, единственной надёжной вещью в этом катящемся в бездну кошмаре. Двигаясь как можно тише, прижимаясь спиной к холодным обоям, я прислушиваюсь к каждому шороху, к каждому скрипу старого паркета, пытаясь уловить звук шагов, голосов, хоть что-то, что могло бы выдать их местоположение в этой каменной гробнице. Столовая пуста и темна, её длинный стол напоминает катафалк. Пуст и кабинет Эдварда, где на меня до сих пор смотрит пустыми глазами чучело медведя. Все остальные двери на этом этаже заперты наглухо, их замки молчат, как немые стражи.

Мне нужно найти Рочестера, пока он не нашёл меня — эта мысль бьётся в висках в такт бешеному пульсу. Меня мутит от страха и ярости, когда я взлетаю по главной лестнице, перескакивая через две ступеньки за раз, и каждый вдох обжигает лёгкие, будто я вдыхаю не воздух, а раскалённый песок.

Я думала, у нас больше времени. Я надеялась, что Рочестер будет озабочен тем, чтобы замести следы после Бланш, что его поглотит необходимость скрывать своё последнее преступление. Мы должны были быть вдвоём против одного — это была наша хрупкая, но единственная надежда. Теперь же осталась только я — с этим жалким кухонным ножом в руках — против человека, который десятилетиями оттачивал своё мастерство в пытках и убийствах, человека, для которого чужая боль была лишь развлечением.

Двери на первом этаже, как я уже убедилась, заперты. Я крадусь ко второму этажу, замирая на каждой ступеньке, боясь вызвать предательский скрип, который разнесётся по всему дому. Коридор здесь уходит в абсолютную темноту, поглощая скупой лунный свет из окон. Рочестер мог находиться в любой из этих комнат, за любой из этих дверей, но, распахнув одну из них, я лишь громко объявлю о своём присутствии, поставлю себя под прицел.

Вместо этого я прижимаюсь ухом к холодному дереву первой двери — тишина. Полная, глухая, мёртвая. То же самое в соседней комнате: ни звуков борьбы, ни приглушённых стонов, ни шёпота. И тут, пока я стою, затаив дыхание, снаружи медленно рассеиваются облака, и поток серебристого лунного света проливается через окно в конце коридора, падая ровной полосой на стену. И я вижу его — панель, ведущую на чердак. Она приоткрыта. Не плотно закрыта, как должна быть, а чуть-чуть, на пару сантиметров, будто её торопливо захлопнули, но не до конца.

У меня кровь стынет в жилах, превращаясь в ледяную субстанцию. Должно быть, Рочестер затащил Роланда обратно в ту камеру пыток, в его старую клетку. Назад к кандалам и цепям, к тем тридцати годам ада, из которых он только-только начал выбираться. Обратно в ту самую тьму.

Я поднимаюсь по узкой, крутой лестнице, и моё сердце бьётся с такой силой, что я почти чувствую, как оно рвётся из груди, а во рту стоит густой, медный привкус страха. Роланд говорил, что его брат любил расставлять ловушки, что ему нравилось давать жертвам ложную надежду, лишь чтобы потом с наслаждением наблюдать, как она угасает. Он мог поджидать меня наверху, в темноте, с удавкой в руках, с холодной улыбкой на губах. Вся эта открытая дверь могла быть приманкой, а я, как глупая мышь, бегу прямо в капкан.

Все мои инстинкты, все те навыки выживания, что я оттачивала годами в секте, на улицах, в борделе, кричат мне одно: бежать. Хватай, что можешь,