Замочная скважина - Джиджи Стикс

Эта мысль поражает меня, как откровение. Я больше не служанка, не шлюха, не обуза. Я — чьё-то спасение. Чей-то свет в кромешной тьме. Это одновременно пугает и опьяняет. Что, если я не справлюсь? Что, если я недостаточно сильна, чтобы нести этот груз?

Но отчаянная, абсолютная надежда в его гладах заставляет меня попытаться. Заставляет захотеть быть той, кем он меня видит.

— Позволь мне быть для тебя всем, — шепчу я, и в этих словах — обещание, которое, может быть, я и не смогу сдержать, но которое даю сейчас, всем сердцем.

Он прижимается ко мне дрожащими руками, его дыхание прерывается у меня на шее. В каждом его движении, в каждом прикосновении сквозит нервозность, боязнь, что я могу исчезнуть, что это мираж.

— Я не хочу… причинить тебе боль, — выдыхает он, и в его голосе — щемящая, детская уязвимость.

Моё сердце разрывается от этой нежности. После всего, что с ним сделали, после всей жестокости, которую он перенёс, его первой мыслью остаётся мой комфорт. Я протягиваю руку, обхватываю его лицо, погружаю пальцы в густую, колючую бороду.

— Ты не причинишь, — говорю я, и мой голос срывается от желания. — Я не сломаюсь.

Когда он пристраивается, направляя свой член к моему входу, в его движениях нет грубой силы, а есть почтительное, осторожное благоговение. Он медленно, очень медленно входит в меня.

Он больше, чем я ожидала. Моё тело, непривычное к такому, сопротивляется на мгновение, растягивается, принимая его. Но в его толчках нет спешки, нет эгоистичного стремления взять своё. Только терпеливое, почти научное исследование, будто он запоминает каждое мгновение, каждую складочку, каждую вибрацию.

— О, Боже… — стонет он, и всё его тело содрогается. — Ты такая… тугая. Совершенная. Моя Аннализа.

Он произносит моё имя как молитву, как нечто священное, достойное поклонения. Я просовываю руки ему под мышки, обнимаю за плечи, чувствую под ладонями выпуклые шрамы. Каждый шрам — история. История выживания. Ада, через который он прошёл.

Он отстраняется, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Его взгляд полон такого чистого, незащищённого страха, что мне снова хочется плакать.

— Я… я всё делаю правильно? — его вопрос — шёпот ребёнка, просящего подтверждения.

Его уязвимость добивает меня окончательно. Я притягиваю его к себе для поцелуя. Наш поцелуй теперь на вкус — соль, пот и что-то неуловимое, похожее на искупление.

— Не останавливайся, — шепчу я ему в губы. — Я не хрупкая. Я хочу всего. Всего тебя.

Он погружается глубже, медленно, неумолимо, пока не оказывается внутри полностью. Ощущение заполненности, связи настолько интенсивно, что мои внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг его толщины. Он прижимается лбом к моему, и его стон — это звук чистой, беспримесной агонии блаженства.

— Ты… божественна на ощупь. Как будто… создана для меня.

Возможно, так оно и есть. Возможно, весь этот ад, через который я прошла, все побеги, все смерти — всё это вело меня сюда. К этому человеку. Чьи страдания делают мои похожими на царапину. Я впиваюсь пальцами в его мускулистую спину, обхватываю его бёдра ногами и начинаю двигаться ему навстречу.

— Я мог бы оставаться в тебе… тысячу лет, — бормочет он, и его слова горячие и влажные у меня на коже. — И этого было бы мало. Ты — моё солнце. Моя луна. Моё спасение. Звезда, что ведёт меня из вечной тьмы.

Моя киска в ответ пульсирует, сжимая его.

— О, Роланд…

— Чёрт… если ты будешь так сжиматься… я кончу. Ты этого хочешь? Чтобы я кончил?

— Двигайся… пожалуйста…

Он отстраняется почти полностью, растягивая меня, и его набухшая головка скользит по каждому чувствительному нервному окончанию. А затем он снова входит. Резче. Глубже. Я вскрикиваю, и мои ногти впиваются ему в спину. Он устанавливает ритм — длинные, размеренные, мощные толчки, которые заставляют стол скрипеть под нашим весом, а меня — терять рассудок.

— Я люблю тебя, Аннализа, — хрипит он, и его слова пропитаны такой искренней, сырой болью, что у меня сжимается горло. — До мозга костей.

Я отворачиваюсь, не в силах выдержать этот взгляд. «Любовь» — слово, которое я не могу слышать без содрогания. Слишком часто его использовали как оружие, как приманку, как ложь. Я сглатываю ком в горле, не веря ему, но в глубине души отчаянно желая верить. Я цепляюсь за его плечи, стонаю, уткнувшись лицом в его потную, пахнущую пылью и болью кожу.

Одна из его рук отпускает мою талию, находит мою щёку, заставляя меня снова встретиться с его горящим, почти безумным взглядом.

— Когда я спасу тебя… ты скажешь мне то же самое, — бормочет он, и в его голосе не требование, а мольба.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Я скажу.

И я не лгу. Все остальные мужчины в моей жизни заботились только о себе. О том, что я могу дать. То, что происходит между мной и Роландом — это не транзакция. Это не выживание. Это что-то глубже. Партнёрство. Защита. Встреча двух одинаково сломленных, одинаково одиноких душ.

Он ускоряется. Его толчки становятся жёстче, глубже, и стол стонет в такт. Его губы находят мои, заглушая мои стоны, вознося меня всё выше, к самому краю.

— Кончи для меня, — рычит он мне в губы. Его дыхание горячее, прерывистое. — Дай мне почувствовать, как ты разваливаешься на части.

Его большой палец находит мой клитор — набухший, невероятно чувствительный. Он начинает тереть его круговыми движениями, точными, настойчивыми. Ощущения нарастают, сжимаясь в тугой, раскалённый узел внизу живота. Мир сужается до пульсации между нами, до его тела внутри моего, до его пальца на мне. А затем всё взрывается.

— Роланд! — мой крик разрывает тишину кабинета, когда оргазм накрывает меня огненной волной, смывая все мысли, весь страх, всё, кроме этого чистого, животного освобождения.

— Ты моя. Вся моя, — его стон полон такого же безумия, и его ритм сбивается.

Моя киска судорожно сжимается вокруг его члена, вытягивая из него последние остатки контроля.

— Чёрт, Аннализа… Я не могу… я кончаю…

— Наполни меня, — задыхаюсь я, цепляясь за него. — Сделай меня своей.

С последним, глубоким, сокрушительным толчком он замирает. Горячая волна заполняет меня, и он изливается со стоном, полным такой первобытной, почти болезненной разрядки. Его