Иллюзия падения - Лия Аструм

чувства. Оно выматывает, разбирает до частиц. Мечтаю поставить весь мир на беззвучный, убрать помехи и руку, что пытается добиться полного возбуждения, которое сейчас я хочу испытывать в самую последнюю очередь.

Срываюсь.

Скинув с себя ладонь Ариэль, резко встаю. Радуясь удлиненному пиджаку, скрывающему пах, хватаю принесенную официантом бутылку виски и громко стучу по ней вилкой, привлекая общее внимание. Цель достигается быстро, а я продолжаю стучать. Назло, специально. До тех пор, пока Вив не начинает яростно дергать меня за штанину. Ухмыляюсь и выразительно раскидываю руки в стороны, расплескивая алкоголь по белой скатерти.

– Тост, дамы и господа! – обозначаю мотивацию и перевожу взгляд на сенатора. – Дорогой мой отец! Ты с самого детства учил меня ответственности, сдержанности, упорству и терпению. Ты учил меня всем тем качествам, которыми обладаешь сам. Которыми должен обладать любой человек, желающий занять важный пост в политический системе Америки. Народ не ошибся в своем выборе. Ты истинный политик, Чарльз Лейквуд. Истинный! – поднимаю вверх указательный палец, кончик которого странно двоится. – Лицемерный, лживый, жестокий, жадный и мстительный! – сменив интонацию, выплевываю каждое слово.

– Эван! – Вив обеспокоенно тянет меня за пиджак, призывая заткнуться, но я легко избавляюсь от ее хватки и продолжаю.

– Вы! Все! – попеременно тычу в светские физиономии, не зная, на какой остановиться. – Озабоченные деньгами и властью убл… люди будете улыбаться новому сенатору ближайшие шесть лет. Но не потому, что он вам нравится, а потому, что система поощряет лицемерие. Законы джунглей. Хищники объединяются в стаи, чтобы сожрать слабых. Но не волнуйтесь! – кривлюсь, наслаждаясь вытянувшимися лицами отребья класса люкс. – Лицемерие простительно, если сохранена человечность. Но у Чарльза Лейквуда ее нет. У тебя ее нет! – яростно бросаю отцу. – У тебя нет моральных ценностей. Стерты все ориентиры. И я хочу, чтобы ты услышал. Впитал! И запомнил! День, когда я захлопнул за спиной дверь твоего чертова дома, был самым лучшим в моей жизни! Самым! Лучшим! Поздравляю с назначением, папа! – пылко хлещу из бутылки, обжигая слизистую горла. Через стиснутые зубы выпускаю горячие пары и в общем тягостном молчании, разбавленном редкими овациями преданного Криса, мой выдох звучит чертовски шумно.

Запал Харрисона быстро иссякает. Аплодисменты стихают. Тишина давит, как и ледяной взгляд отца.

– Спасибо за поздравление, Эван, – ровно благодарит он и, отдав распоряжение подбежавшему к нему ведущему, принимается за свой стейк.

Через несколько секунд в центр зала выходят два скрипача, и пока сенатор щепетильно разрезает мясо на мелкие кусочки, парни вальсируют по струнам, искусно растворяя напряжение.

Миссия провалена. Я хотел фееричных реакций, а получил пустышку. Внутри снова замес из жалости, ярости и полного бессилия. Интересно, если я заберу у одного из музыкантов смычок и перережу им себе глотку, папа кинется меня спасать или все же сначала доест свой гребаный ужин?

Встряхиваю головой, изгоняя опасные мысли, и, с трудом соблюдая координацию движений, иду отлить. Маршрут не знаю, бреду наугад, то и дело прикладываясь к бездонной бутылке. Особняк мрачен, как замок злого дракона. Стены обиты деревом и грубым камнем, окна занавешены тяжелыми портьерами. Мой расфокусированный взгляд так и мечется в поисках факела.

Сворачиваю в какой-то коридор и пинаю первую попавшуюся дверь. Лунный свет, проникающий сквозь тюль, освещает большой деревянный стол, превращая остальные предметы интерьера в громоздкие черные фигуры, затаившие дыхание. Неторопливо прохожу внутрь, веду ладонью по отполированной поверхности и натыкаюсь на бархатный прямоугольный футляр. Открываю. Разглядываю элегантную серебряную ручку со знакомыми инициалами Ч.Л. Касаюсь холодного металла, скольжу кончиками пальцев по клипсе, украшенной сверкающими кристаллами, и резко захлопываю крышку, почувствовав пристальный взгляд в спину.

Розали стала слишком смелой или слишком глупой, раз оставила прием и пошла вслед за пасынком. Ее жадный взгляд, ползающий по моему телу, вызывает чувство, словно я в бочке с тараканами, в которую меня засунули с головой, не забыв заколотить гвоздями единственный выход.

Прислонившись бедрами к столу, ставлю бутылку на самый его край и не реагирую, когда на мои щеки ложатся чужие ладони. Склизкие поцелуи усеивают лицо.

– Милый, я так скучала, – Розали дышит невкусно, разбрасывая по мне клейкие следы помады. Липкие, гадкие, мерзкие. – Безумно скучала. Ты стал таким красивым… Безупречным. Ты безупречен, малыш.

Насильно отстраняю ее от себя и, удерживая на расстоянии, пытаюсь найти хоть толику адекватности в ее затуманенных глазах.

– Прекрати сейчас же.

– Почему? Я все еще люблю тебя, слышишь? Очень люблю. Люблю, люблю… – лихорадочно повторяет мачеха и тянется ко мне вновь, но я сильнее стискиваю ее кисти, сохраняя дистанцию.

Брезгливо кривлюсь. Есть моменты, которые хочется стереть из памяти, будто их там никогда и не было. Но именно такие моменты необоснованно обладают самым стойким иммунитетом. Они остаются, разрастаются и травят. Как амброзия своей пыльцой.

Розали и есть амброзия. Неистребимый сорняк. Именно она толкнула первую костяшку. Из-за нее я ненормальный. Нездоровый. Уже столько лет.

Может, пришло время отблагодарить? Сделать подарок в ответ?

Внутри рождается безумие. Оно черным сгустком растворяется в кровеносной системе, несется по сосудам, нашептывая страшные постулаты: трахнуть, заразить, не сожалеть.

“Она отравила твою жизнь. Так отрави ее. Она виновата”.

Страха нет. Совести тоже. Виски притупило все чувства. Одной рукой вцепляюсь в пряди на затылке Розали. Другой – сминаю ее грудь, намеренно сильно, желая увидеть боль в зеленой радужке. Болотной, покрытой затхлой тиной. Мачеха закатывает глаза, пошло стонет мне в рот, и этот звук – будто лезвием по стеклу. Чудовищный, гнусный, тормозящий. Как красный сигнал на линии пешехода.

Медлю. Трясу головой, усиленно стараясь вернуться в зону буйков своих принципов. И получается. С трудом. Но получается.

Я не могу так поступить. Даже с ней.

– Долго думаешь, брат.

Жизнь любит подкинуть дерьма лопатой.

Иначе не объяснить, почему именно в такой неоднозначной позе нас застает Реймонд. Он стоит в дверном проеме, лениво подпирая плечом косяк, и позволяет мне разглядывать себя, как редкую океанскую жемчужину.

Брат изменился. Стал высоким. Выше меня с раскинутыми плечами, обтянутыми белой рубашкой, и спортивным торсом. Не раздутым, как у качков-переростков, а поджарым и сухим. И если внешние метаморфозы исключительны, то аура прежняя. Мрачная и темная. А еще какая-то удушливая.

Молчу. Не знаю, что сказать. Может, потому что представлял нашу встречу иначе. Без свидетелей и душещипательной.

Реймонду моя немота не нравится. Недобро цокнув, он с немыслимой скоростью оказывается за спиной Розали. Склоняется к ее плечу, небрежно