Король моей школы - Лисса Джонс

— Ты как труп, Фил!

А я себя так и чувствую. Полумертвым.

— Марш в душ! Немедленно! Я принесу папину одежду под дверь.

Её голос не терпит возражений. Покорно бреду в ванную. Теряю счет времени. Горячая вода обжигает кожу, но я стою под струями душа, пока пальцы не перестают дрожать.

Под дверью лежат шорты и футболка дяди Вити. Надо же… Почти как раз. А когда-то я катался у него на шее.

В доме тихо. Иду по памяти. Судя по шуму, Ава внизу. На кухне.

Я не был в её спальне много лет. Дверь дружелюбно распахнута.

Здесь все изменилось.

В детстве Ава тащилась от плакатов корейских мультяшных девчонок со звездочками в глазах. Комикс или аниме? Как оно там называется?

Теперь стены однотонные. Пушистый ковёр под босыми ногами. Широкая кровать с кучей разных подушек. С пледом и гирляндой на изголовье. Книжный стеллаж с учебниками и книжками, на которых нарисованы корейские парочки.

В нише — гардеробная прозрачными дверьми в потолок. С аккуратно развешанными шмотками, где даже школьная форма выглядит как дорогой бренд. Но я-то вижу пару худаков и ярко-розовую кепку. Уверен, где-то там спрятаны кеды цвета радуги.

Девчачий туалетный столик с прикольными баночками. И какая-то странная штука. Не понимаю, что это. Подхожу ближе. Беру в руки, кручу.

— Это контейнер для линз.

Неловко. Не уверен, что мне вообще когда-нибудь было так странно. Ава так же неуклюже топчется у входа. Поправляет очки. Смотрит под ноги.

— Ммм… может, чай?

Как быстро исчез тот огонь, с которым она буквально выпихивала меня в душ.

Это сложно: снимать маски. Испытывать неловкость. Чувствовать себя не в своей тарелке.

Но ведь это мы. Если не с ней — то ни с кем.

Ставлю контейнер обратно на столик. Залезаю на высоки матрас. Валюсь на спину.

— Иди ко мне. Как раньше.

Как раньше не получается. Ава не бросается ко мне под бок слету. Мнется у двери.

Значит, все еще не до конца доверяет. Клянусь, я уничтожу ее недоверие и страх. Сколько бы времени на это не ушло.

— Мы просто полежим. Обещаю.

Шорох. Легкое касание ладони. Осторожное движение, и вот ее голова уже на моей груди. Прижимаю ее ближе. И начинаю говорить.

Про «Легион». Про мечту детства, разбившуюся о реальность. Про первую тренировку. Про «другие виды тренировок», способные поддерживать уровень спортивной злости. Про покупные игры и шоу, про контракт и философию легионеров. Про то, что собираюсь продать машину и заплатить за досрочное расторжение договора.

— Родители знают?

Губы сами растягиваются в горькую усмешку.

— Нет. Стремно сказать. «Мам, пап, спасибо за вложения в моё будущее. Начинаю успешно всё факапить». А еще знаешь, что? Я как думал: мне повезло родиться в семье с бабками. Не парился из-за экзаменов, ну типа… Чтоб не занимать бюджет. Я мог на коммерции легко учиться, а кто-то… Как Абрамова. Либо бюджет, либо никак.

Замолкаю. Закрываю глаза, прислушиваюсь к ее дыханию на груди.

— А теперь… Боюсь, что ни ЕГЭ нормально не сдам, ни по связям через баскет не поступлю. После продажи тачки не смогу брать деньги на универ, понимаешь? Просто… ну, не могу. Чувствую себя ущербным.

Она резко приподнимается. Ладонь упирается мне в грудь.

— Ты уходишь, потому что не хочешь следовать навязанным правилам жестокости, Фил! Ты тренируешь детей из поселка не из-за эгоистичного желания «просто играть в баскет». Ты мотаешься туда-сюда, готовишь их к первой игре изо всех сил! Ты пытаешься удержать «Касаток» от развала не ради своего места капитана, а просто потому, что ты такой… Ты не замечаешь, как кто-то тебе завидует! Не слышишь насмешки, не думаешь плохо о людях! Ты не хотел отнимать бюджетное место у тех, кому в жизни повезло меньше!

Её губы касаются моего лба в легком поцелуе. Всего миллисекунда, и она выпрямляется. Глаза горят.

— Даже если придётся пересдавать ЕГЭ, идти на вечернее, подрабатывать курьером... Даже если ты откажешься от помощи родителей… Ты справишься, Фил. Потому что ты не умеешь сдаваться.

И в этот момент понимаю: Аврора видит меня куда лучше, чем я сам. Может, так было всегда. Даже когда мы были переполнены ненавистью. Может, именно поэтому меня так сильно к ней тянет.

Может, таких, как я, всегда будет тянуть к чему-то светлому, доброму, нежному? К чему-то, что мы могли бы защищать? Защитой проще оправдать многие поступки. Они даже станут социально одобряемыми: мордобой ради девушки — благородство, а не просто «мордобой».

Может, рядом со мной сейчас не просто девчонка из детства? Не просто первая любовь?

Она — моя.

Типа навсегда.

Аврора снова поправляет очки. Замечаю розоватый след на скуле от оправы. Лежать в них, должно быть, неудобно.

— Сними их. — Моя рука тянется к её лицу, но Ава резко отворачивается.

— Нет.

Вспоминаю, как она в детстве боялась, что зрение будет падать до полной слепоты.

— Насколько всё плохо? Минус пять? — Приподнимаюсь на локте, стараясь поймать её взгляд. Я плохо разбираюсь в диоптриях, но мне отчаянно важно понять: что она видит? Какой мир перед её глазами?

— Десять, — её голос звучит не естественно ровно. — Не выхожу из комнаты без очков.

Двухзначная цифра. Видит ли она хоть что-то? Есть операции, которые помогают восстановить даже такой минус?

Сажусь прямо.

— Можно?.. — Снова тянусь к оправе.

— Нет. Я даже маму без них не видела уже год.

— Тебе же неудобно в них лежать, — говорю так мягко, как могу. — Я рядом. Подам и принесу, всё что угодно.

Её пальцы дрожат на дужках, сжимают-разжимают их. И наконец — отпускают. Сама она их так и не снимает. Это делаю я. Кладу на тумбочку. Её глаза закрыты. Ресницы дрожат, как крылья пойманной бабочки.

— Посмотри на меня, — прошу шёпотом, касаясь щеки. Она снова мотает головой, губы подрагивают.

— Хорошо, — обнимаю, чувствуя, как напряжено всё её тело. Укрываю нас пледом, который пахнет сладкой ватой.

* * *

Последние дни похожи на кадры из кино с хэппи-эндом.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины. И плевать, кто видит и что думает.

Аврора везде. В моих утренних дурацких сообщениях и ее ответных попытках возмущаться. В «случайных» переглядах через дорогу, когда меня забирает водитель, а она садится в машину к Василисе Николаевне. В совместных переменах, в обещании позаниматься со мной русским.

В субботу я вернул ей стихи.

А еще… Я