Король моей школы - Лисса Джонс

Зарабатываешь фол, но не сидишь на скамейке запасных. Играешь в зрелищное время, демонстрируешь себя во всей красе. Карьера идет в гору. Филипп Воронов — феерия в «Легионе».

Его улыбка становится оскалом. Интонации театральными. Марк ходит вокруг меня. В зеркальном потолке — шоу «Охотник и жертва». Никогда не думал, что окажусь на месте второго.

— О, есть второй вариант! Ты отказываешься. И на весь оставшийся год забываешь про баскет. Превращаешься в мебель. Приносишь воду, вытираешь лужи. Хотя, можешь не приходить. Тратить тренировочное время на тебя никто не будет.

Моя каппа падает на пол с глухим стуком. Кулаки разжимаются. Наверное, это состояние аффекта, ведь я не могу на полном серьезе подумать об уходе из клуба мечты?

— Вариант три. — Кажется, могу. Мой голос звучит будто из могилы. Безэмоционален. Глух. — Я ухожу.

Лукин взрывается смехом, откинув назад голову. В отличие от меня он полон энергии. А мне даже на его смех плевать.

— О, это шедевр! Богатенький мальчик платит отступные! — Изображает счет денег. — Сколько там лямов? Даже если ты спустишь бабло предков… Давай-ка пофантазируем. Ты платишь пару лямов за разрыв контракта, окей. Вау! Ты — ненадежный игрок, Фил!

Что-то со мной не так. Что-то, черт возьми, не то. Я будто замораживаюсь изнутри.

Я не привык не чувствовать. Я все делаю на полную катушку. Если я злюсь, психую, радуюсь — то стопроцентно. Если влюбляюсь, то...

— Кто возьмет игрока, который однажды сбежал от проблем? Думаешь, другие клубы не знают, как у нас работают контракты?

— Репутация, — выдыхаю. Слово, которое в «Альме» приравнивают к молитве. Теперь, во взрослой жизни, я наконец-то понимаю его значение. Слово, которое казалось мелочью, стало вдруг всем.

Выходит, «Альма» не так плоха? Просто мы не всегда готовы к ее урокам?

— Она самая. Можешь вынести сор из избы. Дать пару интервью. Но ты зароешь сам себя. — Шипит Лукин, оказавшийся внезапно слишком близко. Его дыхание обжигает ухо. — И знаешь самое смешное? Те пацаны из Краснодара, которых ты так жалеешь... Они бы на твоем месте согласились.

* * *

Впервые за год я четко осознаю: школа закончилась. Больше не будет дурацких домашек. Перемен с криками «Касатки!». Посиделок в коридорах. Больше никто не будет стоять у доски и разжёвывать, как жить.

Передо мной — все дороги. И выбор за мой.

Взрослая жизнь, как оказалось, не про «мне можно». Не про права, тачку или алкоголь в ларьке за углом. Не про «забил на всё и плевать». Даже не про популярность, тусовки или бесконечное «хочу».

Это про другое.

Свобода — это не чье-то разрешение. Это моя ответственность. За каждую мысль. За каждый поступок. За каждое «да» и каждое «нет».

Только мне сдавать экзамены. Только мне выбирать — универ, работу, всю эту взрослую фигню. Только мне решать, кем я стану.

Сижу в заведённой «ласточке». Просто сижу, сжав баранку так, что костяшки побелели. Запах салона. Урчание мотора.

В зеркале — мое отражение. Темные круги под глазами, сжатые губы. Выгляжу как человек, который вот-вот сорвется. В голове — голос Лукина.

«"Легион" владеет нами, как банк должниками. Мы выходим в зал. Улыбаемся камерам. Фотографируемся для мерча. Делаем вид, что все в порядке. И либо ты с нами. Либо против нас».

Разорвать контракт. Выкупить себя. Уйти. А дальше что? Что вообще может быть без баскета?

Если останусь? Года два ада. Матчи, где я буду пешкой. Еще интервью, где я должен буду благодарить этих ублюдков за «веру в меня». Но баскет. Карьера. Имя. Возможно, пара сломанных коленок противников.

Если я разорву контракт? Заплачу штраф, потеряю всё. Карьера? Репутация? В лучшем случае — «неблагодарный», в худшем — «ненадежный игрок». Но я буду свободен. Абсолютно. А мяч у меня никто не отберет.

Осталось только решиться.

Нежно провожу по оплетке руля. Прикрываю глаза. Руль — вот он, в моих ладонях. Мне вести тачку, а не кому-то еще.

Ты — мой путь к свободе, ласточка. Жаль, так и не полетали по трассам летними ночами. Уверен, это был бы чистый кайф.

Я выезжаю с парковки плавно, но чудится, будто тачка немного дергается. Словно чует: что-то не так. А я знаю, что решение уже созрело. Осталось только набраться смелости его признать.

Я не помню, как доехал. Давил на тапку так, что ласточка полетала таки.

Торможу у дома с визгом покрышек. Дверь хлопает. Стекла дрожат. Ноги несут не к себе. К соседям. Звоню-звоню-звоню.

Щелчок. Дверь открывается, и передо мной — Ава. В домашней пижаме из шорт и майки. В очках.

— Фил? — Ее голос обрывается, когда она замечает мою разбитую губу. Настоящие серо-голубые глаза распахиваются. — Что с тобой случилось?

Аврора, я… Я все просрал.

Не могу говорить. Не потому, что не хочу — просто нет слов. Ни одного, которое не звучало бы как слабость или сопли.

Шаг вперед. Руки находят ее хрупкие плечи. Притягиваю к себе. Обнимаю так, будто она — единственное, что удержит меня от падения. Утыкаюсь лицом в сгиб между шеей и плечом — там, где пахнет ее кожей и чем-то неуловимо заманчивым.

Я все просрал. Я слабак. Я сбежал.

Я выпросил у отца тачку, которую теперь собираюсь продать.

Я стащил твои стихи.

Я хреновый капитан. «Касатки» разваливаются.

Я не знаю, куда идти после школы.

Я, черт возьми, просто до смерти боюсь будущего.

— Я… — Да почему у меня такие проблемы с изъяснениями?!

— Тш, все хорошо. — Шепчет, а руки обвивают мою шею. Пальцы глядят по затылку.

Зарываюсь глубже в сгиб ее шеи и плеча. Ава не отпускает. В этом есть что-то правильное. Будто даже если весь мир назовет меня трусом и слабаком, предателем и никем, здесь, рядом с ней, я имею право быть просто собой.

Разбитым. Испуганным. Живым.

— Мы же вместе, помнишь? Всё хорошо. — Её голос мягкий и нежный. И от этого становится хуже. Будто потоки воды обрушиваются на голову — солёные, ледяные, не дающие вдохнуть. Я тону в бурлящем море вины, цепляюсь за её хрупкие плечи как за спасительный плот.

Глава 35. Счастье пахнет тобой

Одна секунда — стою на пороге. Вторая — прижат к стене в её прихожей.

— Прости, прости, прости, — слова вырываются хриплым шёпотом, будто скребут горло изнутри. Давно я их бормочу?

— Родители приедут через два часа, — ее пальцы впиваются в парку с неожиданной силой. Стаскивают одним движением.

— Я сам. — Жалкий шёпот. Кажется, меня трясет.

— Сам