Унтерменш - Саша Сарагоса

Я посмотрел документы — Эльза Диссель, двадцать шесть лет, Берлин.

— Фрау Диссель, что заставило вас срочно покинуть в Берлин? — спросил я.

— Тетушка написала, что больна, — отвечала полноватая блондинка с крупными, "рыбьими" чертами лица.

Мы с Карлом переглянулись.

— Вот как? — потянул он. — А радиопередатчик, который нашли в вашем чемодане, наверное, последняя воля тетушки. Она хотела перед уходом передать кому-то свой бесценный рецепт печенья…

Диссель настороженно посмотрела на Карла, потом на меня. Менее уверенно, но продолжила плести сказку про тетушку и невинность. Карл сначала доверительно кивал, потом рассмеялся. Я был не в таком приподнятом настроении, как Карл, и у меня совсем не было времени.

...От первой же пощечины Диссель слетела со стула. Я схватил ее за волосы и повторил вопрос: откуда у нее радиопередатчик.

— Я ничего не знала, клянусь!.. — завизжала Диссель так, что зазвенело в ушах. — Он позвонил ночью, сказал, срочно!..

— Он — это кто?

— Герберт, Герберт Дирихс, — стонала Диссель, слезы на лице мешались с кровью из разбитых губ. — Мы вместе работаем в фотоателье уже несколько лет… Он фотограф, я его ассистентка. Он сказал, билеты купил... Встретились на вокзале, он отдал его… ну… чемодан. Сказал быть осторожной. Сказал, все объяснит потом! В Мюнхене надо оставить чемодан у его друзей... Все!

— И ничего не насторожило в этой просьбе? Тяжелый чемодан. Срочность, ночной поезд.

— Он хорошо заплатил. Мне нужны деньги. Пожалуйста!..

Я отпустил ее. Вернулся за свой стол.

— Что еще вам сказал Дирихс? — спросил Карл.

— Ничего! Клянусь, ничего!.. — плакала Диссель так и не вставая с колен.

— Адрес?

— К-какой?

— Адрес друзей, у которых вы должны были оставить чемодан.

— Бруннерштрассе, восемь.

— Квартира? — спросил Карл. — Это многоэтажный дом.

— Третья. Кажется, третья. Да, именно. Пожалуйста… больше не надо...

Я нажал кнопку. Задержанную увели. Карл подошел к моему столу. Стряхнул пепел в полную пепельницу.

— Дамочка врет, — сказал он. — На Бруннерштрассе нет многоэтажного дома, знаю этот район. Обычный коттедж. Живет семья. Но, наверное, я пошлю Шульца до него прогуляться. Вдруг нароет пересечения с фотографом или Берлином вообще.

— Да, проверить стоит, — ответил я, поглядывая на часы. Дьявол!.. Без четверти семь.

— Хотя не похоже, что Дирихс назвал ей адрес. Скорее выкинул ее с радиопередатчиком побыстрее, опасаясь ареста. Его физиономия во всех ориентировках, а она — ма-аленький, но шанс вывести «инструмент» из Берлина. А мышка попала в мышеловку... Как думаешь, Леонхард, она говорит правду, что не при делах, или к нам правда попала "пианистка"? — Карл пробежал пальцами по воображаемым клавишам.

— Не знаю. Слишком быстро поплыла, — ответил я. — Скорее всего, заплатили. В любом случае надо сообщить в Берлин. Меня больше беспокоит, нам ее придется вести в Берлин, или берлинцы соизволят поднять свои задницы и заберут ее сами?

— Поднять задницы? Да они в последние дни даже нужду справляют на ходу. Рассказывал один знакомый, у них там сейчас жарко. Аресты на завтрак, обед и ужин. Говорит, эта «Красная капелла»[114] не только в Германии давала «концерты». Сигналы засекли в Швейцарии, Франции, но над шифром голову ломают до сих пор. Поговаривают, там замешаны очень высокие имена и важная информация…

— Ну вот пусть они с ней и забавляются, — ответил я. — А у меня и не без шпионских игр работы по горло. Но глаз с нее спускать! Не хватало, чтобы она что-нибудь с собой сделала. Привяжите ее к стулу что ли… или к койке. Ладно, Карл. Я отъеду на часок-другой. С ног валюсь.

Я схватил фуражку, по карманам распихал сигареты, зажигалку. Как назло в дверях столкнулся со Шторхом — нужно было расписаться в каких-то бумагах.

Я на весу поставил подпись. Шторх поинтересовался, когда мой отец вернется из Берлина — его срочно вызвали на неделе. Я ответил, что отец передо мной не отчитывается, и вышел из допросной комнаты. Дорога была каждая секунда. Забежал в свой кабинет, убрал в сейф документы и пистолет, глотнул воды, задержался у зеркала — оценил, как выгляжу, оправился, провел расческой по волосам. Улыбнулся в сладком ожидании...

* * *

Последняя неделя августа выдалась неспокойной. Отголоски берлинских арестов достигали и Мюнхена. По городу колесили пеленгаторы, был усилен контроль на вокзалах, в поездах, на въезде в город тщательный досмотр. Ориентировки на ускользнувших из Берлина подпольщиков или тех, кто с ними связан, обновлялись без конца. Кроме того, было дано указание взять под особый контроль бывших коммунистов, социал-демократов, членов христианских профсоюзов — словом, всех, кто был противником фюрера и Национал-социалистической рабочей партии Германии, и теперь мог оказывать помощь подпольщикам «Красной капеллы». Кипы личных дел, беседы, допросы, слежка, ночные обыски и аресты изматывали. Но как только я покидал стены серого здания гестапо на Дитлинденштрассе, у меня словно открывалось второе дыхание.

...Фюрер как-то сказал, что немцы — это сырые поленья, их надо хорошо сбрызнуть бензином, чтобы зажечь. Вот сейчас я чувствовал себя именно тем вспыхнувшим поленом. Не думал, что я, рейхсдойче, офицер СС Леонхард Шефферлинг с несколькими военными кампаниями за плечами, когда-нибудь так потеряю голову...

Я летел, как истребитель. Дом в вонючем рабочем квартале теперь казался сказочным убежищем. В окно с красной геранью был готов прыгнуть с разбега.

Дребезжащий дверной звонок. Ожидание — целая вечность. Наконец, тихие шаги. Щелчок замка.

— Опоздал, знаю. Закопался с бумагами. Но я взял извинение, — я выставил ладонь с маленькой коробочкой перед собой: — Чулки, французские.

— Французские? Спасибо, — улыбнулась Алеся, — Неужели они тоньше немецких?

— Не могу знать. Вам, девушкам, виднее, почему вы сходите с ума именно от французского белья, чулок, духов, — скороговоркой произнес я. Пока Алеся разглядывала мой подарок, я целовал ее шею, плечи, крошечные идиотские пуговицы на блузке не расстегивались, и я был готов перегрызть их зубами. Не хватало рук, я хотел сделать все сразу: обнимать ее, трогать, раздевать...

— Харди, нет... Ай, щекотно!.. Сначала поешь. Я и так подогревала ужин дважды! — Алеся сбросила мои руки и рассмеялась. Она отступила на шаг и дразняще сморщила носик.

Игра в прятки была недолгой и возбуждающей. Рычал от удовольствия и какого-то охотничьего азарта. Мелькнуло что-то вроде дежавю. Когда-то ночью также преследовал Алесю в стенах своего дома, она боялась, кричала, полоснула меня ножницами по плечу. Теперь это воспоминание казалось каким-то чужим, ненастоящим.

Я подхватил Алесю и бросил на кровать. Она смеялась, повизгивала, когда целовал ее шею, шутливо лягалась, сквозь смех грозилась оставить меня голодным и даже пару раз клацнула зубами у моего уха.

Я же как мальчишка, сходил с