Унтерменш - Саша Сарагоса

— Все, что пожелает моя русская богиня, — согласился я. — Все, что пожелает...

2

—... Красивый наряд. Тебе идет. Настоящая баварская красавица! — сказал я и щёлкнул фотоаппаратом еще пару раз.

На Алесе был тирольский темно-зеленый дирндль[115] с милыми цветами на светлом фартуке, черные туфельки с пряжкой, в руках — крошечный букетик цветов. Она была как фарфоровая статуэтка на фоне зеркального озера. Я не мог не любоваться ею.

— Да уж, — Алеся поправила белоснежные рукава-фонарики блузки. — Только больше я его не надену. На меня в нем как-то странно реагируют. Пока до метро дошла один прилип познакомится. В метро еще один. И главное все так осмотрят сверху вниз, как на ярмарке! Я, конечно, знала, что в Германии ценят традиции, любят костюмы вот эти баварские, тирольские… А ты когда шел в своих… шортах, на тебя тоже девушки так реагировали?

В словах Алеси слышалась насмешка. Будто ее забавляли ледерхозе, бесценные кожаные бриджи. Узор на них моя бабушка вышила своими руками, поэтому этот костюм бережно хранился в нашей семье как реликвия. Что находила Алеся комичного, не знаю. Я списывал это на ее неискушенность в вопросе немецких традиций.

Знала бы она чуть больше, не привлекла бы столько мужчин своим поясом. Я подозвал Алесю к себе. Перевязал узел на фартуке с левой стороны на правую, но не отпустил из рук тонкую талию, затянутую в корсет.

— Теперь такого внимания не будет, — сказал я, обнимая Алесю. — Теперь ты «замужем». Все просто: бант по центру — вдова, налево — свободна, направо — замужем.

— Да? Я знала, что спереди бантик, вот и завязала, как нравится… — задумчиво произнесла Алеся и рассмеялась.

…Мы лежали на траве и смотрели на облака. Хотелось остановить время, так было спокойно и хорошо. Пели птицы, в озере плескалась рыба, а брызги искрились на солнце, как серебряная россыпь. Асти, глядя на это, бегала по берегу и стучала зубами, но в воду не заходила. Пахло лугом и цветами, а из корзинки, которую Алеся приготовила для нашего небольшого пикника, — булочками с марципаном и "курником". О, это было божественное блюдо, без которого я теперь не представлял воскресный обед — русский слоеный пирог с мясом, жареным золотистым луком, грибами и чем-то еще. Я пытался правильно произнести название, и это тоже вызывало у Алеси улыбку.

— Лето заканчивается… У нас обычно в это время уже чувствуется осень. Нос так высунешь в форточку утром, а ветерок такой уже свежий. И небо синее-синее, прозрачное, как стекло. Камень брось — разобьётся. Рябина красная, горькая. А после первых морозов — горько-сладкая, но это в ноябре… — Алеся погрустнела. Эта тоскливая улыбка плохо сочеталась с баварским костюмом.

— У тебя кто-то остался там, в России? Семья? — спросил я, впившись зубами в сочный кусок пирога и застонал от удовольствия. Он таял во рту!..

Алеся отрицательно покачала головой.

— Кто до войны умер, кто во время...

— Зачем ты тогда скучаешь? Если там холодно до июня, и в августе уже чувствуется осень. В Германии и в октябре на клумбах цветут цветы.

— Дело не в цветах. До революции папа много путешествовал за границей, жил и работал в Париже, Цюрихе, Берлине... Когда умерла бабушка, его мать, он сам, своими руками вскрыл ее, вынул органы… Жара была, а покойнику в доме три дня находиться. Я помню, как он вышел мне навстречу с тазом, а в нем… — Алеся содрогнулась. — Хирурги такие, у них нервная система крепче, чем у нормальных людей. Так вот, каждый раз, когда он пересекал границу, возвращаясь в Россию, он плакал как ребенок, и как у Есенина, обнимал березы… Этого не объяснить. Не знаю…

— Если уедешь ты, то как ребенок будет плакать Флори. Или Кристиан. Смотрю, вы сдружились?

Я ждал возможности задать этот вопрос. Случайно узнал от Хорста, что после нашего визита к Кристиану Алеся встречалась с ним еще.

— Он — прелесть, — ответила Алеся и кокетливо добавила: — Я в него даже влюбилась, совсем немного. С ним интересно. Только он напуган твоим допросом.

— Беседой, не допросом. И не так уж напуган, раз разболтал. Так о чем он говорил с тобой?

Алеся посмотрела на меня, словно раздумывая, верить мне или нет. Я заверил, что все останется между нами.

— Говорил, как грустно, что происходит сейчас между немецким народом и русским, — сказала она. — Два великих народа с великой культурой, тысячелетней историей не должны враждовать... Кристиан рассказал, как в Бонне познакомился с одним философом, Вальтером Шубартом[116]. Он тепло отзывался о русских, читал русских писателей, даже женился на русской эмигрантке. Когда в Германии к власти пришли нацисты, бежал с женой в Советский Союз... У Кристиана есть книга с дарственной надписью Шубарта. Кажется, швейцарское издание. «Европа и душа востока». Очень любопытная книга, я прочитала за ночь. Не все понятно, конечно, но основное. Шубарт как бы выводит основные черты каждого народа: англичан, итальянцев, французов, размышляет над историческим контекстом, влиянием ландшафта на их характер. Но меня поразило другое. Шубарт говорит, что две самых непохожих нации, которые в то же время могли бы проникнуть друг в друга и обогатить, это немецкий народ и русский. Более того, именно в таком слиянии он видит спасение западной цивилизации от пропасти, которую предрек в «Закате Европы» Шпенглер[117]. «Мессианский человек», «свет с востока»… А знаешь, Ницше тоже много писал о России и в конце жизни начал учить русский язык, чтобы прочитать Достоевского в подлиннике. Еще он говорил: «Я обменял бы счастье всего Запада на русский лад быть печальным…»[118] — рассказывала Алеся, мечтательно глядя поверх леса и далеких гор. Как будто говорила не мне, а небу и облакам.

— Мне эта мысль не давала покоя, я ночью даже не спала. Вот вроде как есть душа, а есть тело. Соедини, и получится человек. А по отдельности — мертвец и пустая энергия… Сам посуди, — Алеся повернулась ко мне и посмотрела в глаза. Говорила с чувством, с вдохновением, сбивчиво, будто мысль опережала слова, — нас так много связывает, наши народы! Немецкая принцесса была на русском троне, и не одна! А художники с немецкими корнями? Карл Брюллов. А Санкт-Петербург? Вот где сплав немецкой мысли