Унтерменш - Саша Сарагоса

и оставила дома одних, чтобы за младшей сестрёнкой присмотрели. А они такие драчуны, ужас! Ну вот и начали выяснять, кто из них за старшего, пока мать не придет. Поругались, подрались. А сестренка тем временем — тоже тот еще пропеллер! — краску на себя опрокинула. Ну вот, вчера с Флори пол дня отмывали сначала кроху, потом мальчишек, а потом себя.

— Надо было не прикрывать их, а все рассказать матери, чтобы хорошенько надрала им задницы, — ответил я. — Да и мамаше тоже. Почему краска не спрятана, дети могут ее так спокойно открыть?

— Не знаю, но помочь надо было. Зато они про ссору свою забыли напрочь! Все-таки ничто так не объединяет, как совместные неприятности! Хочешь? — Алеся ткнула мне под нос свое мороженое. Я отвернулся, но Алеся настаивала. В итоге часть эскимо оказалась у меня на носу и подбородке.

Алеся хихикнула. Я выругался и достал платок.

— Ничего смешного! Ведёшь себя, как ребенок.

— Я? А по-моему, это ты ведешь себя как обиженный мальчик, — Алеся невозмутимо ела мороженое. — Взрослый мужчина, военный офицер с наградами идет и дуется на то, что его три раза в «морской бой» обыграли.

— Ты жульничала! — не сдержался я.

— Как?! Ты сидел в другом конце комнаты! Как в морской бой вообще можно жульничать! Как?! — смеялась Алеся. — Хочешь, давай придем и еще раз сыграем. Ты даже можешь сам расставить мои корабли.

— Не буду я с тобой больше играть. Ты играешь нечестно! И не в "морской бой", а "линкоры". Называй правильно!

Алеся закатила глаза.

Незаметно мы вышли на Хорнштайнштрассе. Почта, автобусная остановка, а там, за тополями, кованая ограда и дом со львами у крыльца…

Алеся дотронулась до моей руки. Она больше не смеялась:

— Так и не поговорил с отцом?

Я покачал головой. Сразу после нашего ночного разговора с Алесей я написал ему, что жду его у озера, в кафе, где мы часто бывали всей семьей. Но отец не пришел… На службе тоже не получалось — да и не место это для выяснения отношений и личных тем. Потом отец уехал в Берлин. Вернуться должен был пару дней назад.

Алеся огляделась по сторонам, затем перебежала улицу и скрылась в кондитерской. Вернулась с коробкой, перевязанной яркой ленточкой, и решительно сказала:

— Пошли!

— Куда? — не понял я.

— Туда, — махнула она рукой в конец улицы.

— К отцу? Рехнулась? Полчаса десятого!

— Ну и хорошо. Значит, точно дома.

— Нет, нельзя прийти вот так, без предупреждения, без звонка… Нужен какой-то повод, в конце концов. Это не по-немецки.

— Разве? Харди, а что такое «блицкриг»? — внезапно спросила Алеся.

— Блицкриг?.. Быстрая война... цель которой достижение победы в максимально сжатые сроки.

— Зачем?

—...Чтобы противник не сумел мобилизовать свои основные военные силы, экономику, — ответил я.

— Правильно. Поэтому мы и пойдем сейчас, без звонка и предупреждений. Застанем врасплох. — легко дернула плечиком Алеся. — Я забрала последние пирожные с вишней — те самые, которые он обожает. Это добрый знак!

Она свистнула Асти и, что-то напевая, пошла вперед гордой уверенной походкой.

* * *

...В доме горели несколько окон. Сердце колотилось, как в юности, когда я возвращался ранним утром и пытался незаметно пролезть через окно или заднюю дверь. Алеся наоборот источала решительность и подбадривала меня улыбкой.

Мажордом открыл дверь и после неловкой паузы сказал, что «впустить может только фройляйн Алис» — Вилли извинился и, назвав меня по имени, виновато добавил: «Таково распоряжение хозяина».

Алеся завертелась вокруг него, как уличная торговка, осыпала старика вопросами, улыбками, комплиментами, — словом, заговорила зубы. Так оказались в холле.

Запах дома заставил невольно улыбнуться. Казалось, сейчас из кухни выбежит мать в переднике и начнется волшебная суета, апофеозом которой всегда был праздничный обед…

—...Что здесь происходит? — спросил отец, тяжело спускаясь по ступеням лестницы. В темном халате он был похож на сурового судью. — Вилли, тебе было сказано не впускать этого человека.

— Добрый вечер! Вилли не виноват, — вмешалась Алеся, очаровательно улыбаясь. — Мы прогуливались и решили зайти.

— Отец, в самом деле, — сказал я. — Ты не отвечаешь на звонки, письма... Соглашусь, сегодня уже поздно. Но мы могли бы встретится в другое время.

— Конечно! Например зайти к Харди в его новую квартиру, — подхватила Алеся. — В выходные, да?

— Было бы отлично. Алис превосходно готовит жаркое по рецепту матери. Ты должен его попробовать.

Отец спокойно выслушал.

— Все? — спросил он. — Вилли, проводи. Гости уже уходят.

Отец зашагал обратно вверх по лестнице. Я посмотрел на Алесю — каким ослом она меня выставила! Ведь знал, что так и будет. Но она как будто загипнотизировала меня, дала надежду, и вот результат. Нет, больше ни секунды не собирался оставаться здесь.

— Герр Георг, не думала, что вы такой… черствый человек, — вдруг сказала Алеся таким стальным тоном, что обернулись и я, и отец. — Чего вы добиваетесь? Что вы вредничаете? Зачем издеваетесь над собственным сыном? Неужели вы не видите, что ему больно и плохо? И вы еще упрекаете его в бессердечности?! А сами ведете себя, как… как деспот, как самодур!..

Увидев, что отец уходит, Алеся как пантера бросилась за ним вверх, хотела удержать за рукав, но вдруг потеряла равновесие, вскрикнула и полетела вниз, глухо ударяясь о ступени. Она осталась лежать неподвижно у подножия лестницы…

…Все было как в страшном сне. Я бросился к Алесе. Отец, несмотря на возраст и грузность, в мгновение оказался возле меня, перескакивая через две ступени, как теннисный мяч.

Тронул ее шею.

— Пульс есть… Жива!

— Вилли, воды, нашатырь! — крикнул отец. — Вилли, черт тебя дери!.. Август, ну конечно! У нас сосед новый, доктор из Гамбурга... Сейчас-сейчас, я приведу его.

Отец скрылся в дверях. Я осторожно взял Алесю на руки и как можно аккуратнее положил на диван в холле. Погладил ее по щеке… Ком подошёл к горлу.

Я закрыл глаза, быстро перекрестился и сухим языком, прилипающим к небу, прошептал:

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen… Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum…

* * *

Казалось, прошла целая вечность, когда наконец появился доктор Август с медицинским саквояжем. Отец на ходу рассказывал, что произошло. Доктор кивал, подошёл к Алесе и попросил посторонних выйти, оставить его наедине к пострадавшей. Я сказал, что не посторонний и хочу присутствовать, но отец буквально втолкнул меня в свой кабинет, усадил в кресло.

Но сидеть я не мог. Ходил от окна к двери, не находя себе места.

— Сядь, сказал! Не маячь. Веди себя