Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости - Адриана Вайс

— Да что он вам такого сделал?! — срываюсь я. — Что такого могло произойти между вами, что вы готовы поставить на кон жизни своих людей, лишь бы не иметь с ним дела?!

Он темнеет лицом, и его хватка на моей талии становится почти болезненной.

— Тебе-то какое дело, пташка? Зачем тебе это знать?

— Потому что мне не все равно! — выкрикиваю я, упираясь ладонями в его могучую грудь. — Потому что я хочу понять, что движет вами! Что движет им! Как я могу навести порядок в этом хаосе, если я не понимаю причин этого вечного конфликта?!

Я смотрю на него в упор, не отводя взгляда. Он смотрит на меня долго… так долго, что у меня начинает кружиться голова.

Он колеблется и я это вижу.

Наконец, он медленно, очень медленно, отводит взгляд. Его глаза скользят по лицу Тира, который все еще стоит в нескольких шагах, напряженный, как струна.

Кром снова смотрит на меня, и его голос звучит глухо.

— Ты действительно хочешь это знать?

Я молча киваю.

— Тир, — говорю я, не оборачиваясь. — Оставь нас.

Я чувствую, как глыба за моей спиной напрягается.

Он не хочет уходить.

Не хочет оставлять меня одну с этим дикарем.

— Пожалуйста, — добавляю я мягче, но не менее твердо. — Все в порядке. Иди.

Я слышу, как он недовольно сопит, но потом раздаются тяжелые, удаляющиеся шаги.

Кром отпускает меня, и я, наконец, могу вздохнуть полной грудью, хотя воздух вокруг него кажется плотным и наэлектризованным.

Кром прислоняется к тому же дереву, скрещивает руки на груди, его лицо становится мрачным.

— Мы с Версеном попали в эту дыру почти одновременно, — начинает он, и его голос звучит глухо, совсем не так, как обычно. — С разницей в пару недель. И мы оба… — он криво усмехается, — горели теми же амбициями, что и ты сейчас, пташка.

Я замираю. Той же идеей? Кром и Версен? Хотел построить здесь… цивилизацию?

— Мы думали, что сможем сделать это место… — он кривится, подбирая слово, — пригодным для жизни.

Я в шоке. Я-то думала, что это моя «прогрессивная» идея, озарившая эту темную дыру. А они… они уже пытались. Еще интереснее что же пошло не так.

— Мы договорились. Мои люди, охотники, добывают еду, меха, шкуры. Люди Версена поддерживают порядок, создают оружие, стрелы, обрабатывают то, что мы приносим. Все шло в общие склады. А твой Версен… он отвечал за распределение.

Он замолкает, и я вижу, как ходят желваки на его скулах.

— Сначала все шло неплохо. Мы отстроили часть крепости, мы наладили быт. Мы охотились, тащили в цитадель добычу. Он отладил производство и все работало. А потом… случилась беда. Жестокая зима, принесла с собой неистовую метель. Снег отрезал нас от леса. В лагере вспыхнула лихорадка. У нас не хватало еды.

Кром сжимает кулаки так, что суставы белеют.

— Я пошел к Версену и потребовал отдать нашу долю. То, что мы добыли своим потом и кровью.

— И что? — шепчу я, боясь дышать.

— Он мне отказал, — выплевывает Кром, и в его голосе столько застарелой, ядовитой ненависти, что я невольно отшатываюсь. — Сказал, что склады пусты. Что припасов нет. Что нужно экономить. Естественно, я не поверил в это! Я со своими людьми прорвался к складу и увидел…. что они действительно были пусты. Все, что мы таскали туда месяцами. Все шкуры, все мясо, меха — все исчезло. Он обокрал нас. Нагло, цинично. И он не раздал это. Он это украл. Потому что никто этих припасов больше не видел.

Я стою, как громом пораженная.

В голове не укладывается. Версен? Тот самый граф, который читал мне лекцию о том, что «каждый кусок хлеба добывается трудом и кровью»? Тот, который посоветовал отправить Рэйка к сестре Серафиме?

Это как-то совсем не вяжется с тем, что рассказал Кром.

— С тех пор, — он поворачивается ко мне, и в его глазах горит ледяное презрение, — я не имею с ним никаких дел. Только торг. Мы приносим добычу — он платит полную цену. И я никогда больше не поверю ни единому его слову.

Я молчу.

Я смотрю в его горящие, полные боли и ненависти глаза.

Я верю в его правду. Я верю, что он чувствует себя преданным, обворованным, униженным. Его эмоции — они настоящие.

Но… поверить в то, что Версен способен на такую низость, я тоже не могу.

Так же, как и с обвинением Грейсона, что-то здесь не сходится. Что-то отчаянно не клеится в этой истории. Я чувствую, что в этом уравнении не хватает какой-то очень важной переменной.

— А как… — я подбираю слова, стараясь говорить как можно спокойнее, — как он сам объяснил исчезновение припасов? Он же должен был что-то сказать?

— Сказал! — рычит Кром, и его снова захлестывает волна гнева. — Наврал, не моргнув глазом! Заявил, что обменял все наши запасы… на побег. Будто он выторговал свободу для одного из своих приближенных.

Он презрительно сплевывает на землю.

— Но это все ложь! Мои люди все проверили — никто не покидал эту дыру. Да и даже если бы и так… — его голос падает до угрожающего шепота, — какое право он имел решать это в одиночку? Припасы не принадлежали ему одному!

В этом он прав.

Даже если версия Версена правдива, это было… не совсем честно по отношению к остальным.

Я с тяжелым сердцем киваю, хотя внутренний голос все еще шепчет мне, что здесь что-то не так. Но я решаю отложить это.

Я обязательно найду способ выяснить правду у самого Версена, чего бы мне это ни стоило. Но все это потом.

— Кром, — говорю я, снова встречаясь с ним взглядом. — Вы правы. Он поступил… несправедливо. Но сейчас в крепости командует не он. А я. И о помощи вас прошу тоже я.

Он смотрит на меня долго, тяжело. Я вижу, как в его голове борются ненависть к графу и… что-то еще. Возможно, любопытство. Возможно, то самое уважение, о котором он говорил.

— И что будет, пташка, — наконец, спрашивает он, — если я соглашусь? Что будет, когда твой граф придет в себя и потребует свою власть обратно?