Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

от измен мужа, хочет забыть унижение? Если юноша, любящий неподходящую девушку, хочет перестать разрушать себя? Если отец хочет избавить дочь от выбора, который сломает семью? Вы, Вэй Жэнь, хотите заставить всех страдать ради вашей новой веры в беспорядок?

Вэй не ответил сразу. Юридически Су бил в самое опасное место: люди действительно могли хотеть облегчения — испуганно, неполно, но добровольно. Закон не запрещал человеку отдать страдание на хранение, если он сам делает шаг.

Су повернулся к толпе.

— Видите? Даже обвинитель не может запретить вам облегчение. Он может лишь сказать, что ваша усталость недостаточно благородна для его принципов.

Толпа качнулась. Кто-то сделал шаг к помосту, потом ещё один. Вэй сжал папку матери, и Сяо-Лань увидела: он сделал всё, что мог закон. Теперь нужны были люди.

Она спустилась на помост.

— Тогда пусть они говорят сами.

— Госпожа Ли, ваши выступления обычно нарушают порядок.

— Вот и хорошо. Этот порядок давно протух.

Бронзовый журавль рядом щёлкнул клювом. Цикада вылетела из шпильки и вцепилась в механизм.

— Усиление захвачено! Руководитель, говорите громко, красиво и с ущербом для врага!

Сяо-Лань подняла голову.

— Я не буду звать идеальных жертв. Палата любит тех, кто красиво страдает и простит всех перед закатом. Я позову обычных людей: тех, кто ошибался, боялся, хотел облегчения, говорил не то и молчал слишком долго. Хань Юй!

Поэт вздрогнул. Люди расступились, и он вышел, прижимая к груди пустой свиток.

— Я не помню, кого любил. Моё признание украли. Может быть, я сам отдал его. Мне сказали, что так будет легче. И стало: я перестал писать плохие стихи о боли, зато начал сочинять хорошие свадебные тосты.

Он попытался улыбнуться, но не смог.

— Потом я понял, что больше не могу написать ни одной строки, которую стыдно показать. А без стыда поэзия — просто красиво расставленная мебель.

— Хотите вернуть? — спросила Сяо-Лань.

— Боюсь. Вдруг она умерла? Вдруг счастлива? Вдруг я вспомню и снова стану смешным? Но пусть смешным. Это хотя бы я.

Цикада объявила через журавля:

— Свидетель выбирает поэтическую катастрофу вместо мебельной стабильности!

Толпа зашевелилась. Сяо-Лань указала дальше.

— Фу Мэйлин.

Дочь министра вышла не сразу. Министр Фу попытался удержать её за рукав, но она высвободилась и поднялась на помост — бледная, прямая.

— Мне предлагали трёх идеальных женихов: поэта без прошлого, воина без страхов, купца без долгов. Я почти согласилась, потому что отец хотел гордиться мной. Когда сказала, что не люблю ни одного, стало страшно, потом больно, потом свободно. Не счастливо. Отец неделю молчал, потом плакал в суп и делал вид, что это пар.

По толпе прокатился нервный смех. Министр Фу сдавленно сказал:

— Это была лапша.

— Суп с лапшой, отец. — Мэйлин повернулась к Су. — Вы предлагаете избавить людей от момента, когда они разочаровывают любимых. Но иногда этот момент — первый честный разговор в семье.

Министр Фу поднялся, красный от стыда.

— Я не поддерживаю публичное обсуждение супа. Но дочь права. Я хотел удалить правду аккуратно. Оказалось, правда не опухоль.

— Госпожа Цян.

Продавщица старых зонтов вышла, недовольно поправляя платок.

— Я не собиралась выступать.

— Никто не собирался.

— У меня был муж: скучный, жадный, с плохими коленями и прекрасной памятью на долги. После его смерти мне предложили отдать злость, чтобы вспоминать его добрее. Я почти согласилась, а потом подумала: да с какой стати? Имею право помнить и то, как он принёс лекарство в дождь, и то, как три года прятал деньги в левом сапоге. Я сама решу, когда ругаться, а когда скучать.

Тетушка Ма вышла без приглашения.

— А теперь я.

Сяо-Лань скрестила руки.

— Конечно.

Ма поднялась на помост с видом женщины, которая однажды не вышла замуж из принципа и теперь готова сделать из этого общественную реформу.

— Я служила этой системе. Помогала людям выбирать спокойствие вместо правды и называла это опытом. Так делают старые дуры, которым лень признать, что они стали частью чужого зла. Я видела женщин, которые не умерли, но перестали жить, и семьи, где никто не кричал, потому что никто уже не хотел ничего своего.

Она повернулась к Су.

— Ты прав в одном: людям страшно выбирать. Иногда они сами отдадут свободу, если пообещать тишину. Поэтому честная система должна не брать свободу в минуту слабости, а сторожить её, пока человек снова сможет держать. А если кто-то хочет обсудить со мной старые дела, очередь после церемонии. Чай за ваш счёт.

Цикада вытерла воображаемую слезу.

— Образцовая наставническая самокомпрометация.

— Ещё один свидетель, — сказала Сяо-Лань.

Вэй нахмурился.

— Кто?

Она достала коробочку из Нижнего архива. Крышка дрогнула, и наружу выбрался пельмень-пророк: подсохший, сморщенный, но всё ещё недовольный. Толпа ахнула.

Вэй закрыл глаза.

— Нет.

— Да, — сказала Сяо-Лань.

— Свидетель тестяного происхождения! — завопила Цикада.

Пельмень поднялся на крошечных ножках, расправил складчатые рукава и оглядел площадь.

— Соль была добавлена поздно.

Су смотрел на него с выражением человека, который не предусмотрел этот раздел в плане церемонии.

— Это метафора? — спросила Сяо-Лань.

— Да.

— Можно проще?

Пельмень нахмурился всем тестом.

— Поздние решения тоже решения. Неровные пары тоже пары. Больное тесто не выбрасывают, если оно ещё держит начинку.

Площадь молчала, потом кто-то рассмеялся. Смех пошёл по людям как другое облегчение: не «больше не будет больно», а «мы всё ещё живые, раз смеёмся над пельменем, который говорит правду лучше чиновников».

Су поднял руку.

— Достаточно.

Сяо-Лань повернулась к толпе.

— Никто здесь не говорит, что боль прекрасна. Она отвратительна: мешает спать, заставляет писать плохие стихи, ругаться с отцами, помнить деньги в сапоге и выходить на площадь, хотя ноги трясутся. Но если кто-то предлагает забрать у вас боль вместе с правом ошибиться, спросите: что ещё он положит в архив, пока вы будете благодарить?

Человек, который уже сделал шаг вперёд, отступил. Женщина рядом опустила красную ленту, потом ещё несколько. Не все. Но достаточно, чтобы церемония дрогнула.

Су посмотрел на свидетелей, потом — на толпу, которая больше не была единым усталым телом, готовым лечь под печать. Она снова стала людьми: разными, испуганными, сомневающимися, непригодными для удобного спасения.

— Вы выбираете хаос, — сказал Су, и голос впервые потерял мягкость.

— Мы выбираем своё.

Су медленно опустил руку. Пустое лицо на его ладони раскрылось не