Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

глаза сразу, притворяюсь еще секунду, потом сдаюсь и поворачиваюсь в его сторону, приоткрывая веки. Вижу в темноте его силуэт сидящий на диване — плечи широкие, ноги вытянуты, руки за головой.

Не вижу его лица, но чувствую, как он улыбается.

— Как ты узнал?

— Ты слишком напряженная, когда пытаешься казаться спокойной, — отвечает он после короткой паузы. — Ты вся натянута, Элария, словно струна. Я чувствую это даже отсюда.

Я тихо фыркаю, сажусь в постели, подтягивая одеяло выше.

— Струна? Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, — говорит он, не меняя позы. — Ты всегда такая рядом со мной. Напряженная, будто в любой момент ждешь, что я попрошу тебя сделать невозможное или выкину что-то опасное. Даже сейчас.

Я молчу, чувствуя, как его слова бьют в цель. Да, напряжена, потому что он рядом, потому что мне неловко от того, что он здесь и слышит, как я дышу.

— Я должна уйти в свою комнату, — произношу наконец. — Чтобы ты мог нормально поспать. На кровати. На диване неудобно, ты выше меня, тебе там тесно.

Он молчит секунду, потом тихо смеется, теплый звук его голоса разливается в темноте.

— Уйти? Нет, Элария. Ты остаешься здесь. Я настоял, чтобы ты была в моей комнате. Здесь безопаснее. А диван… диван мне привычен. Спал и на худшем.

Я качаю головой, хотя он вряд ли видит.

— Но это твоя кровать. Я не могу занимать ее. Это неправильно.

— Неправильно было бы оставить тебя одну после того, что случилось, — отвечает он настойчиво. — Ты думаешь, меня заботит кровать? Я вообще не сплю нормально уже много лет, так что сегодня мне без разницы. Главное — ты здесь, и я знаю, что с тобой все в порядке.

Вижу, как он проводит ладонью по волосам, задерживает дыхание.

— Или… Ты боишься. Думаешь, что я могу захотеть… воспользоваться тем, что ты здесь одна, в моей комнате?

— Не боюсь, — отвечаю я слишком быстро. — Просто я не привыкла делить комнату… с мужчиной. У меня не было этого, чтобы ты знал. Никогда ни разу, ни в каком виде. Нам, хладницам, запрещено иметь связи. Мы должны быть только при своем господине, и даже тогда, только если это нужно ему.

Слова выходят тихо и почти стыдно.

— Никогда… — повторяет он с ноткой удивления и чего-то теплого, что заставляет мое сердце подпрыгнуть. — Ты хранила себя? Даже не зная, кто будет твоим господином?

— Да.

Слышу, как диван тихо скрипит, когда он наклоняется вперед, локтями упираясь в колени, и между нами словно становится меньше воздуха.

— А если бы тебе достался кто-то старый? Какой-нибудь лорд с седой бородой, с брюхом и руками, которые трясутся? Ты бы все равно хранила себя для него? Лежала бы под ним, думая о долге?

Я сжимаю пальцы на одеяле, не сразу нахожу ответ. Мысли путаются, потому что он произнес вслух то, чего я старалась не представлять. Голова начинает болеть от этих образов, но я знаю точно, что это было бы хуже любого наказания и любого отцовского ремня.

Адарис ощущает мое напряжение — я знаю это по тому, как диван скрипит, как шаги его тихо приближаются по ковру. Матрас прогибается, когда он садится на край кровати.

— Можно? — спрашивает он осторожно, будто и сам не знает, как к этому подступиться.

Я киваю в темноте, подвигаюсь чуть в сторону, одеяло шуршит, и он осторожно ложится рядом, чтобы не задеть.

— Ты уже все обо мне знаешь, любопытная хладница, — продолжает он. — Мои тени, мою музыку, мою ярость… А я о тебе почти ничего. Кроме того, что у тебя есть друг, и что ты играла на виели — той, что спрятана где-то в казармах.

Я отвожу взгляд и сразу в голове возникают белые стены Ордонанса, ровные ряды кроватей, щелкающие каблуки наставниц, бесконечные голоса, требующие быть покорной. Я провела там большую часть своей жизни, но почему-то сейчас не хочется говорить о плохом. Вспоминаю то, что осталось в памяти как приятное. О тех редких минутах тишины после вечерней переклички, когда можно было спрятаться в уголке библиотеки, чтобы не слышать споров в общем зале. О длинных вечерах, когда мы с Ликой и Виеной тайком читали хроники под покрывалом и шептались до рассвета, тихо смеясь, чтобы не услышали наставницы. Вспоминаю, как однажды на весеннем солнце мы с Сареном карабкались на крышу, чтобы посмотреть на город. Мы сидели там, пока нас не нашли, и придумывали, куда сбежим, если однажды решим не возвращаться.

— Ты прав, я любопытная, — говорю я наконец. — И если хочешь знать обо мне… то слушай. Жизнь в Ордонансе была… строгой. Отец отдал меня туда раньше всех — в восемь лет. Сказал, что мой характер слишком упрямый, и нужно выжечь это пораньше, чтобы я стала идеальной. Другие эриды приходили в десять, а я уже стояла на гальке босиком, повторяла клятвы и училась гасить эмоции, которых у меня тогда еще было полно.

— Упрямая с шести лет? Не удивлен.

Я улыбаюсь в темноту, и продолжаю, чувствуя, как воспоминания теплеют внутри.

— Были забавные случаи… ну, или забавные теперь, когда вспоминаю. Мне было двенадцать, мы стояли в общем зале, ждали наставницу Рейлин, а я вдруг начала ее изображать. Встала перед всеми, скопировала ее походку, сложила руки за спиной, как она любит, и стала вести урок ее голосом. Лика еле держалась, Виена почти падала со смеху, остальные тоже старались не смотреть на меня, чтобы не засмеяться. Я подумала, что у меня получилось даже лучше, чем у самой наставницы, и уже собиралась закончить, — я отвожу взгляд, поправляю одеяло, не сдерживая улыбку.

— Наставница все это время стояла за моей спиной. Она дослушала до конца, вывела меня в центр и всыпала десять ударов ремнем прямо при всех. А ночью она пришла ко мне, принесла банку с мазью и молча намазала спину, — я улыбаюсь, смотрю в потолок.

Адарис чуть усмехается, и я даже слышу в этом смехе удивление.

— Рейлин? Та, что железная? Не верится.

— Верится, — шепчу я, улыбаясь шире. — А с Мареком… он был человеком, которого отец дал мне для «практики» — учиться гасить эмоции пока в школу не приняли. Марек… он никогда не злился, даже когда