Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

с этим движением все утреннее тепло начинает медленно испаряться. Наблюдаю, как Адарис быстро умывается из чаши, что стоит в углу, потом застегивает рубашку, берет сюртук со спинки стула, приглаживает волосы и всего за несколько секунд принц выглядит так, будто и не ложился.

— Я скоро вернусь, — бросает он направляясь к двери, открывает ее, но вдруг замирает прямо на пороге.

Я слышу из коридора тихий голос и несколько коротких фраз, слов не разбираю, но по интонации понимаю, что это что-то важное. Адарис кивает, принимает сверток, благодарит и уже с порога оборачивается ко мне.

— Это не Риан. Мира приходила. Принесла это. — Адарис раскрывает сверток, внутри которого лежит аккуратно сложенный хартан, чистый и уже без пятен крови. — Тебе нужно одеться, Арвель Дарр собирает всех хладниц в большом зале.

От его слов в груди перехватывает. Отец собирает всех хладниц. Зачем? Я цепляюсь за мысль, что это никак не связано с тем, что произошло на арене, но понимаю, что этот разговор, как бы я ни старалась его отсрочить, все равно ждет меня.

Я киваю, быстро сползая с кровати, подхожу к умывальнику, зачерпываю прохладную воду, которая смывает с лица остатки сна. Волосы приглаживаю пальцами, потом снимаю ночную рубашку. Адарис отворачивается, смотрит в окно, будто изучает утренний свет, а может, просто дает мне возможность переодеться спокойно. Я всегда воспринимала свою наготу как нечто обычное — тело есть тело. Но сейчас, стоя в тишине этой комнаты, ощущаю, как в животе появляется странное волнение, словно мне бы не хотелось, чтобы он сейчас обернулся.

Быстро надеть хартан не удается, так как тело все еще болит после падения. Когда тянусь к застежкам за спиной, плечо тут же отзывается болью, и я прикусываю губу, сдерживая стон, который все равно вырывается.

— Не выходит? — спрашивает Адарис, не оборачиваясь. — Помочь тебе застегнуть?

Я несколько секунд молчу, внутренне ругаясь на все — на боль, на этот дурацкий хартан, на себя, потому что не люблю просить помощи. Но понимаю, что по-другому не получится, особенно когда надо быстро идти в зал.

— Да… пожалуйста, — выдыхаю я, поворачиваясь к нему спиной и отводя волосы с шеи, чтобы ему было легче добраться до крючков.

Слышу, как он подходит ближе, как его пальцы осторожно находят первую застежку, и внутри от его присутствия рождается странное чувство. Легкое раздражение на собственную беспомощность переплетается с неожиданной благодарностью за то, что он рядом и делает это без слов.

Пальцы Адариса ловко застегивает крючок один за другим, почти не прикасаясь к коже, но все равно каждый его осторожный жест отзывается во мне — то ли от того, что болит плечо, то ли просто потому, что он стоит так близко. Принц заканчивает с креплениями и аккуратно поправляет мои волосы, возвращая их за спину. Когда я оборачиваюсь, наши лица на секунду оказываются совсем рядом. В комнате становится тише, чем было до этого. Лловлю себя на том, что не двигаюсь, а просто стою, ощущая, как его рука неожиданно сжимается на моей. В этой паузе есть что-то странное, будто мы оба забыли, что надо спешить, и я вдруг понимаю, что не хочу уходить и заканчивать это утро. Хочется сказать что‑нибудь, попросить его не отпускать руку и позволить мне остаться еще на пару минут. Хочется вернуться к кровати, не думать о зале и людях, забыть, что он принц, а я хладница. Но все равно мысленно считаю время — отец и так зол на меня, а если сейчас задержусь, это станет для него лишним поводом упрекнуть меня, и этот страх тихо подталкивает отпустить ладонь Адариса, и отступить на шаг.

— Спасибо, — говорю негромко, чтобы не выдать дрожь в голосе. — Мне пора.

Я быстро подхватываю плащ, и выхожу из комнаты, стараясь идти ровно, пока за спиной не закрывается дверь.

* * *

В зале жарко, солнце скользит по темным каменным стенам и оставляет блики на полу. Я стою в ряду вместе с остальными хладницами, напротив длинного стола, за которым портнихи перекладывают ткань и что-то быстро записывают на пергаменте. Рядом собрались плотные ряды хладниц, каждая держит в руках маску белой совы с мягкими белыми перьями и серебряным клювом, которую нам раздали сразу после построения.

Я слежу взглядом за Сиреной, которая ходит между рядами. Ее белые волосы строго собраны в хвост, а на висках нет ни одной выбившейся пряди. С тех пор как не стало короля Ровена, Сирена стала главной среди всех хладниц во дворце. У нее больше нет господина, и никогда не будет, потому что когда эрида проходит слияние с человеком, ее уже нельзя прикрепить к другому, не смотря на то, что после гибели господина их связь обрывается. Обычно хладницы просто дают клятву служения человеку, и если он умирает или отказывается от нее, она может перейти к другому. Но после обряда слияния это невозможно, правила строго запрещают повторное служение. Теперь Сирена принимает имфирион от своего слуги, это как если бы я питалась чувствами Миры, на случай отсутствия рядом Адариса.

Сирена по очереди называет имена, хладницы одна за другой встают на помост, портнихи быстро обхватывают их лентами, отмечают линии плеч, талии и бедер. Всех служащих во дворце эрид собрали, чтобы взять мерки, потому, что для нас будут шить платья из серебристой и белой ткани, ведь уже через две недели состоится праздник Серебряной тени.

В этот день дети выбегут на улицы в белых туниках, волосы будут посыпаны мукой и блестеть на солнце, будто каждая из них — маленькая эрида, а фиолетовые лепестки ирисов разлетятся по камням мостовой, оставляя за собой яркие следы. Люди будут радоваться, петь, поднимать за нас бокалы с Элморским вином и зажигать костры на площадях. А вечером во дворце начнется бал Белой совы, где эриды будут танцевать в масках белых сов, с перьями и серебряными клювами. Люди наденут золотые маски ястребов, чтобы показать уважение, но и разницу: мы — совы ночи, мудрые и тихие, они — ястребы дня, сильные и яркие. Это день, когда мы почти равны, когда нас чествуют, поднимают кубки за наш хлад, за то, что мы гасим их ярость.

Но я этот день ожидаю с тревожным предчувствием, ведь в этот вечер мне предстоит пройти обряд слияния с Адарисом, он объявит о себе народу, а это значит, что начнется открытая борьба