Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

ощущаю, что воздух внутри пахнет бумагой и старым деревом, здесь тише, чем в зале. Отец входит за мной и дверь за нами закрывается. В кабинете мало света, только на столе лежит раскрытая книга, рядом аккуратно сложены несколько писем. Я стою у двери, не двигаясь, жду, когда он заговорит.

— Ты выводишь меня из себя, Элария, — он смотрит на меня так, будто давно готовился к этому разговору и сейчас просто устал от ожидания. Его пальцы сжимают трость чуть крепче, в глазах скользит усталость, смешанная с раздражением, и видно, как он старается сдержаться. — Я очень долго учился контролировать свои чувства, — он делает шаг ближе. — Мне пришлось потратить не один год, чтобы держать себя в руках и не позволять эмоциям брать верх. Только ты, Элария, — он останавливается, бросает на меня тяжелый взгляд, — только ты умеешь довести меня до такого состояния, когда вся эта сдержанность рушится за одну минуту.

Он смотрит в сторону, будто собирает мысли, потом резко поворачивается обратно.

— Ты думала, что можешь скрываться в покоях принца? Думала, что если переждешь ночь рядом с Адарисом, я забуду и не вернусь к этому разговору? Нет, Элария. Ты пыталась сбежать и своей выходкой подставила под удар не только себя. Ты поставила под сомнение мою репутацию, честь нашего рода и имя своего брата. Ты хоть представляешь, что бы началось, если бы кто-то решил, что Дарры не умеют держать себя в узде? После такого случая нас бы выгнали из дворца. Никто бы не стал разбираться, почему ты решила уйти. Ты бы поставила под удар всех, кто связан с тобой кровью.

Он отводит взгляд в сторону и я понимаю, что ничего в его отношении ко мне не меняется и никогда уже не изменится. Да, я и правда не думала о том, что делаю, и, может быть, мой поступок мог повлиять на имя семьи, как он говорит. Но почему я всегда должна думать о них, а никто никогда не думает обо мне?

— Один твой поступок, — продолжает он тише, — мог перечеркнуть годы моего труда, доверие Совета, все, что я строил ради того, чтобы наш род оставался сильным. Люди здесь держатся за власть зубами, каждый ищет повод сместить другого. Ты могла разрушить все только потому, что захотела почувствовать себя свободной. И ты, и твой брат, и я — мы все заплатили бы за твое решение.

— Я не хотела…

— Не хотела??? — его голос обрывает мои слова, пальцы сжимают трость так крепко, что рука подрагивает. Я впервые вижу, как отец едва держится, чтобы не сорваться и не применить эту трость на мне прямо сейчас.

— Не хотела… — повторяет он, теперь уже тише, — Ты думаешь, что это оправдание? Ты всегда «не хотела», Элария! Не хотела учиться в Ордонансе, не хотела служить, не хотела подчиняться! А теперь? Ты едва не погибла из-за своей глупости, из-за этого побега, который мог стоить мне не только должности, но и жизни во дворце? И ты «не хотела»?

Его слова бьют по мне, как когда-то ремень в подвале, заставляя внутри все сжаться до комка. Он говорит о жизни во дворце, о должности, о Совете, а мне хочется спросить, когда в этом списке появлюсь я. Но слова застревают где‑то внутри, потому что я знаю ответ заранее.

— Ты слишком заметная, Элария, — отец приближается, словно давит на меня всей своей фигурой, и я ощущаю, как спина сама прижимается к стене. — Ты притягиваешь к себе внимание так, будто специально ищешь неприятности. Все беды в этом доме почему-то начинают кружиться вокруг тебя. Ты не просто сама нарушаешь порядок, ты заставляешь других делать то, чего бы они никогда не сделали. Думаешь, что та служанка напала на тебя просто так? Нет. Все здесь реагируют на тебя, потому что весь замок видит эриду, которая не на месте, которая не молчит, не склоняет голову, а смотрит в глаза, как равная. Ты притягиваешь ненависть, как свет мотыльков, и они горят, но и ты сгоришь, если не остановишься.

Отец говорит так, будто я виновата в чужой жестокости, будто нож в руках служанки появился из‑за моего взгляда или походки. Внутри все сильнее нарастает раздражение, и удерживать его становится труднее. Спина касается стены, ладони сами сжимаются, и в какой‑то момент я понимаю, что больше не могу молчать и просто принимать его обвинения.

— Служанка напала, потому что ненавидит всех эридов. Не только меня. — слова вырываются быстрее, чем я успеваю их удержать. — Это не моя вина, отец. Это ненависть к нам всем — к тебе, ко мне, к Эзару, к хладницам и усмирителям!

Голос дрожит, но я продолжаю, делая шаг вперед, не давая ему снова прижать меня взглядом.

— Ты говоришь так, будто я отвечаю за каждую чужую злость, за каждый поступок, который здесь совершают люди. Будто я должна исчезнуть, чтобы всем стало спокойнее.

— Даже сейчас споришь? — цедит отец сквозь зубы, глаза его темнеют от этой злости, которую он не может погасить. — Даже сейчас, ты споришь со мной? Ты позор, Элария. Позор роду Дарр. Если бы ты была как все — молча служила, не лезла везде со своей «жизнью», то ничего бы не было. Ни нападения, ни этой твоей «свободы», которая чуть не стоила нам головы. Ты разрушаешь все вокруг своей дерзостью, и теперь… теперь я должен тебя спасать, выкручивать из твоих же глупостей?

Спасать? Я задерживаю дыхание, не сразу понимаю, что он вкладывает в это слово.

— Ты спасал меня? Нет, ты ломал меня всю жизнь! И если я хотела сбежать — это потому что твоя «служба» душит меня, как цепь! Ты стыдишься меня, но это ты — позор, потому что не можешь любить даже собственную дочь!

В этот момент дверь открывается, и в кабинет входит Эзар. Он не удивляется ни моему крику, ни лицу отца, будто и ожидал застать нас именно так. Его взгляд спокойно проходит по мне, задерживается на Арвеле, и только после короткой паузы он медленно снимает перчатки, бросает их на край стола.

— Я только что говорил с Тареном Кардом, — сообщает он спокойно, будто разрубает напряжение в комнате на части. — Мне удалось убедить его, а вместе с ним и остальных, что все случившееся на