Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

руки у него обветренные, ногти черные от пыли, карие глаза цепкие и настороженные. Он опускает руку в широкий карман, перебирает что-то, потом достает сложенный лист бумаги и передает его Адарису.

— Я слушал, как вы просили, — начинает Лесс, вытирая пот со лба и устало улыбаясь. — Был в трактире, на рынке, даже у портных подслушал пару разговоров. Народ не жалует эридов, все говорят, будто они холодные и бессердечные твари. Влезают в души людей и пьют нас, как звери, — парень опускает глаза и вдруг, будто спохватившись, смотрит прямо на меня, чуть смущенно. — Я не своими словами, вы не подумайте… Так в городе говорят. Вечерами шумят возле ворот, обсуждают, что никого из ваших впускать не будут.

Он нервно трет шею ладонью, взгляд его цепляется за пол, будто ему неудобно от собственных слов. Пауза тянется, в кузнице слышно только как Адарис разглаживает бумагу на столе, а мне не сразу удается найти, куда деть руки, будто все сказанное касается не кого-то абстрактного, а именно меня.

— А что с усмирителями? — голос у меня чуть дрожит, но я спрашиваю, потому что нет больше сил сдерживать мучающий долгое время вопрос. — Тех кого прислали?

Лесс сжимает плечи, мотает головой.

— Их послали как раз из-за того, чтобы утихомирить народ, — отвечает он, бросая взгляд в окно. — Сделали это тайно, скорее всего не хотели, чтобы новости дошли до столицы. Усмирителей, что были из местных, прогнали давно. А вот когда из столицы прислали новых, с ними, слышал, жестоко расправились.

В груди от его слов сдавливает тяжелый ком. Сарен… он ведь тоже был среди тех усмирителей. Если с ним случилось то же, что с остальными… Нет. Нельзя даже думать об этом, потому что внутри сразу все сужается так, что дышать трудно.

— Ты… не знаешь был ли среди них Сарен? — голос выходит тише, чем хотелось бы, потому, что сердце мое падает все ниже.

— Я дал пару монет знакомому на рынке, — он чуть сдвигает плечо, словно отбрасывает что-то неприятное. — Он провел меня к месту, где сожгли тела усмирителей. Нашлось двенадцать тел и двенадцать жетонов. Жетона Сарена среди них не было.

От этих слов чуть отпускает. Если Сарена нет среди убитых, то шанс найти его живым все еще есть.

— Как так выходит, — спрашивает Адарис, слегка наклоняя голову, будто пытаясь поймать в словах что-то ускользающее, — что в Арвалисе творится то же, что и здесь? Слуги у нас в замке не покидают стены, но говорят теми же словами, будто по одной записке читают. Кто-то специально настраивает людей против эридов. И этот кто-то сидит не в Арвалисе, а здесь, прямо внутри этих стен.

Он откладывает бумагу и подходит ближе, кладя ладонь на край стола.

— Там все началось давно, — отвечает Лесс, смотря куда-то мимо, будто вспоминает — еще до гибели короля. Люди сначала просто шептались, потом начали выкрикивать на площади, а теперь каждый считает себя вправе ударить эрида вслед. Все, что здесь у вас кричат — слово в слово там, только громче и злее. Кто-то нарочно подкидывает им эти речи, пугает сказками, разжигает страх, чтобы потом все вылилось в ярость.

Я не сразу нахожу слова, сижу, глядя то на свои руки, то на парня, у которого в глазах усталость и злость перемешаны так, что не понять — он злится на людей или на нас. Одного только не могу понять, и это не дает покоя. Усмирителей ведь учили, как обращаться с толпой, как гасить любые волнения. Как так вышло, что никто из них не смог справиться?

— Кто мог это сделать? — спрашиваю, не скрывая, как дрожит голос. — Кому выгодно, чтобы люди пошли против эридов? Кому надо, чтобы нас ненавидели?

Я смотрю на Лесса, он чуть морщится, отводя взгляд, будто не хочет говорить то, что думает. Потом перевожу взгляд на Адариса, он тоже не отвечает, его глаза будто скользят мимо, но я знаю, что он услышал каждый мой вопрос. Хочется верить, что все это просто случайность, что кто-то один пустил слух, и все быстро закончится. Но если это сделано нарочно и продолжается так долго, кто-то хочет не просто напугать, а разделить людей и эридов навсегда.

— Может, все пошло от моего отца, — наконец произносит Адарис, будто он только сейчас всерьез допусил такую мысль. — Если все началось до его смерти, значит, это могло быть его рук дело. Король Ровен не терпел чужого влияния и всегда боялся, что эриды станут слишком сильными. Он мог пустить эти слухи или велеть своим людям разжигать недовольство.

Я смотрю на Адариса, пытаясь вспомнить, как все было еще при короле. Тогда, казалось, все держались друг друга стороной. Но ведь короля нет уже месяц, а все только хуже. Значит, это не кончилось с его смертью, значит, кто-то продолжил то, что он начал.

Внутри неожиданно появляется мысль о Дариане. Все считают его мягким, рассудительным и честным. Может это только образ? Кто знает, каким он может быть на самом деле? Но сколько бы ни крутила это в голове, не вспоминаю в его эмоциях нет ничего похожего на злость или тем более жестокость — даже наоборот. Мира рассказывала, каким он был заботливым с Амелией, как посадил для нее сад, вырастил там лилии, чтобы ей было где отдыхать и дышать свежим воздухом. И когда на Совете та служанка погибла прямо на его глазах, я видела, как ему стало плохо. Не смотря на хлад, в нем все равно оставалось сожаление, ужас от вида крови и почти страх. Мне трудно представить, чтобы человек с таким сердцем мог пустить среди людей эту ненависть.

Все внутри сопротивляется такой мысли, но тревога все равно не уходит.

— Спасибо, Лесс, — голос Адариса выводит меня из мыслей. Я слежу, за тем, как он достает из кармана мешочек с монетами и протягивает его парню. — Отдохни, поешь, а если что узнаешь про Сарена, то сразу докладывай мне.

— Я еще поспрашиваю у знакомых, — обещает Лесс, направляясь к двери и бросая взгляд через плечо. — Может, кто видел его на границе или в городах поблизости. Если что, дам знать сразу же.

Он говорит это и уходит, и вместе с ним исчезает вся суета, что держала меня все это