Беспощадная любовь (не) главного героя - Валентина Ладная

Вот оно.

Озеро появляется внизу внезапно. Серебристая гладь, отражающая луну, окруженная темными холмами.

Дракон не замедляется. Ни на мгновение.

Он пикирует вниз, складывает крылья и камнем падает в воду. Я чувствую этот момент. Миг невесомости, миг свободы, миг между небом и водой. А потом…

Удар.

Холод.

Тьма.

Вода смыкается над головой, обжигает ледяным огнем, проникает в ноздри, в глаза, в самую душу. Но дракон не останавливается. Он плывет вниз, к самому дну, рассекая толщу воды мощными движениями. Глубже. Еще глубже. Давление растет, темнота сгущается, кажется, что здесь, на дне, нет ничего, кроме вечного мрака и холода, кроме тишины и забвения.

Но нет.

Внизу что-то горит.

Вначале слабо, едва заметно, как далекая звезда в безлунную ночь. Потом все ярче, ярче, ярче, пока не становится невыносимым для глаз. Оно пульсирует, дышит, живет. Оно манит, зовет, обещает. В этом свечении тепло. Жизнь. Ответы на все вопросы, что мучают меня, уничтожая меня изнутри.

Дракон устремляется к нему, не раздумывая, не сомневаясь, не колеблясь ни секунды. Еще мгновение — и мы врежемся в эту стену света, разобьёемся, рассыплемся, исчезнем...

Но вместо удара — проход.

Тело огромного дракона свободно проходит сквозь сияние. Свет обволакивает, проникает внутрь, заполняет пустоту, и в этом свете дракон... тает. Растворяется. Исчезает.

Я лечу. Но уже не зверем. Человеком. В полете, в падении, в пустоте. Вокруг меня только свет. Теплый, мягкий, бесконечный. Он касается кожи, проникает в каждую пору, гладит душу, шепчет что-то на незнакомом языке, но я понимаю каждое слово.

Сияние гаснет.

Тьма.

Удар.

Открываю глаза.

Надо мной потолок. Ровный. Гладкий. Идеально белый, как первый снег в горах.

В центре его — круглый светильник, из которого льется ровный, неестественно яркий свет. Он не мерцает, не колеблется, не дает теней. Просто светит. Ровно, холодно и чуждо.

Поворачиваю голову.

В углах комнаты странные предметы. Шкаф с прозрачными дверцами, за которыми висят одежды, каких я никогда не видел. Яркие, неестественных цветов, с непонятными застежками и рисунками. Стол на тонких металлических ножках, заваленный какими-то коробочками, листами с картинками, блестящими штуками, назначения которых я не понимаю. Окно. Большое, прозрачное, за которым... за которым не ночь, а день. Яркий, солнечный день.

Где я?

Тело ломит. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка кричит от боли после этой безумной трансформации, после этого падения сквозь миры. Я чувствую себя так, будто меня разобрали на части, а потом собрали заново, но перепутали все, что можно было перепутать. Каждое движение дается с трудом, каждая мысль — усилие.

Опираюсь на локти, сажусь, оглядываюсь внимательнее.

И вдруг запах.

Я вдыхаю его, и сердце останавливается.

На мгновение полная, абсолютная тишина внутри. Ни удара, ни мысли, ни чувства. Только этот запах, заполняющий все мое существо.

Потом сердце начинает биться с такой силой, что, кажется, готово разорвать грудную клетку.

Этот запах я помню.

Вернее никак не мог вспомнить все это время, как ни пытался. Но тело помнит. Душа помнит. Каждая клетка хранит его как величайшую драгоценность, как тайну, как обещание.

Он пахнет... ею.

Не травами, не дымом, не кровью. Чем-то другим. Чем-то, что есть только у нее. Теплом. Жизнью. Домом.

Зрение фокусируется окончательно. Я вижу дверь в углу комнаты. Она приоткрыта. Тонкая полоска света пробивается из-за нее, и оттуда доносятся звуки.

Шорох ткани, звон посуды, детский лепет.

И этот запах. Сильнее, ближе, роднее.

И голос… такой знакомый, что у меня темнеет в глазах. Такой родной, что все внутри переворачивается, сжимается, взрывается миллионом осколков.

— Кто здесь?

В дверях стоит она.

Молодая женщина. Темные длинные волосы, вьющиеся, ниспадающие на плечи тяжелой волной. Бледное лицо, на котором застыло выражение такого изумления, будто она увидела призрака. Огромные глаза, полные неверия и такого искреннего света, что больно смотреть.

На руках у нее завернутый в странную мягкую одежду ребенок.

Мои глаза. Наши глаза.

И мое сознание накрывает воспоминаниями. Все. Сразу. Как лавина, как обвал, как удар молнии в сухую траву.

Они накатывают волна за волной, смывая пустоту, заполняя каждую клетку, каждую щель, каждую трещину в моей душе.

Олеся.

Ее имя взрывается в голове, и за ним все.

Наша боль. Наша любовь. Наша потеря.

Все.

Я все вспомнил.

— Олеся... — шепчу я, и голос срывается, ломается, тонет в слезах, которых не было у меня сотни лет. Я даже не знал, что еще умею плакать.

— Раднор... — вскрикивает она и срывается ко мне, падая на колени.

Эпилог 1

От лица Олеси.

Беременность становится моим спасением и проклятием одновременно.

Когда я узнаю о своей беременности, мир раскалывается надвое. С одной стороны, я умираю от невыносимой тоски по нему, по Раднору, по тому миру, где пахло дымом и драконьей чешуёй, где ночи были горячими, а опасности настоящими. С другой — этот крошечный комочек жизни внутри меня, который растет, делится клетками, стучит маленьким сердечком и требует, чтобы я жила дальше. Ради него. Только ради него.

И я живу.

Дни тянутся медленно. Бесконечный токсикоз выматывает до состояния тряпки. Я могу сутками не вставать с постели, только бегать до ванной и обратно, держась за стены и проклиная всё на свете. Бабушкин дом, пропахший яблоками, пылью и старыми книгами, становится моей крепостью и моей тюрьмой одновременно. Я почти не выхожу на улицу. Только в магазин за самым необходимым, да и то стараюсь делать это поздно вечером, когда соседи, занятые домашними делами, не глазеют на странную девушку, которая живет одна в старом доме и, по слухам, «того, с приветом после той истории со свадьбой».

Врач, пожилая женщина с усталыми добрыми глазами и седыми волосами, заправленными под медицинскую шапочку, успокаивает меня на каждом приеме.

— Все в порядке, — говорит она, водя датчиком по моему округлившемуся животу. — Малыш развивается прекрасно. Сердцебиение отличное, сильное. А токсикоз — это нормально. Перетерпите. К первому шевелению обычно отпускает.

Я киваю, смотрю на это крошечное существо с уже различимыми ручками и ножками, на его головку, на позвоночник и чувствую, как внутри разливается тепло. Оно не заглушает тоску, но делает ее... терпимой.

Я постоянно думаю о Радноре.

Каждую ночь, засыпая в пустой бабушкиной постели, пахнущей лавандой и забытым детством, я представляю его лицо.

Но недели идут, и постепенно его образ начинает тускнеть.

Сначала стираются детали. Я перестаю помнить точный рисунок шрама на его плече, тот самый, что я целовала в нашу единственную ночь.