Беспощадная любовь (не) главного героя - Валентина Ладная

Он лежал на старом ковре — голый, мокрый, едва живой после этого безумного прыжка сквозь миры. Вода стекала с его тела, смешивалась с кровью из свежих ран, а на плечах и предплечьях блестела чешуя, которая не успела сойти полностью. Я стояла над ним, прижимая сына к груди, и не могла поверить своим глазам.

— Раднор? — прошептала я, боясь, что это галлюцинация, что бессонные ночи и постоянный страх, наконец, сломали мой рассудок.

Он открыл глаза. Золотые, родные, бесконечно уставшие, но живые. Сфокусировал взгляд на мне, на сыне в моих руках, и по его лицу растеклась улыбка. Слабая, болезненная, но самая прекрасная из всех, что я видела.

— Я... нашел... вас, — выдохнул он и потерял сознание.

Яр заплакал. Наверное, испугался. А я опустилась на колени рядом с Раднором, прижимая сына одной рукой, а другой касаясь его холодного, но живого, настоящего лица.

Он пришел.

Через все преграды, через пустоту между мирами, через время и пространство, через собственную боль и слабость — он пришел за нами.

Я не знала, сколько мы так просидели. Может, минуту. Может, час. Я просто смотрела на него и плакала. Впервые за долгие месяцы плакала не от отчаяния, а от счастья.

Мы вернулись сюда не сразу.

Сначала было восстановление. Раднор пролежал в постели трое суток, постепенно приходя в себя, набираясь сил. Я поила его травяными отварами, кормила супами, меняла повязки на ранах. А еще… еще я знакомила его с собственным сыном. Когда он впервые на него посмотрел, удивленно и как-то растерянно, вызывая в моей душе бурю разных эмоций, между ними что-то появилось. Какая-то невидимая связь, та самая кровная нить, что сильнее любых слов.

— Это мой сын?

Я слабо киваю, не в силах выдержать щемящее давление в груди.

— Яр, — отвечаю тихо, чувствуя, как по щекам текут слезы. Боже, как же я мечтала, что это когда-нибудь произойдет. Не во снах, не в мечтах, а наяву… — Я назвала его Яром.

— Яр, — повторяет Раднор, пробуя имя на вкус, и улыбается. — Светлый. Подходит.

После было множество попыток вернуться. Казалось, что магия того мира растеряла здесь свою силу и нам придется жить в этом мире, воспитывая особенного ребенка. Не человека и не дракона. Я кусала губы от бессилия, видя, как Раднор часами сидит в той самой гостиной, куда его забросил дракон, и пытается открыть портал в его мир. Получилось это случайно и благодаря Яру. В очередную его истерику, когда мы с Раднором оба сходили с ума, не зная, как успокоить малыша, Яр вдруг резко замолчал, после выгнулся дугой, полностью покрываясь чешуей… и вдруг в стене появилась серебряная рябь, открывая проход в другой мир. Мы замерли на пороге, держась за руки.

— Ты уверен? — спросила я в последний раз. — Там твой мир. Там твоя жизнь.

— Моя жизнь там, где вы, — ответил Раднор просто. Взял сына на руки и шагнул первым.

Я шагнула следом.

Адаптация была трудной.

Мир Раднора, как и в прошлый раз, встретил нас неласково. Вернее меня, как две капли воды похожую на всё ту же Оливию. Постепенно к нам привыкли. Даже сыграли свадьбу. Через год после моего появления с Яром.

Раднор часто напоминал им, кто он есть. Дракон. Тот, чья сила не знает границ, а гнев — пощады. А я… я показала, на что способна женщина, прошедшая через два мира, через потерю и обретение, через рождение и смерть. Только Яру оказалось достаточно быть тем, кем он являлся по праву рождения.

Он рос. Креп. Все чаще и чаще в нем бурлила и проявлялась сила дракона. Сомнений не оставалось. Мы все сделали правильно. Вернули нашего мальчика туда, где он сможет жить свободно. Где его не спрячут в лабораторию, не начнут изучать, не испугаются до такой степени, что попытаются уничтожить.

Он, кстати, перестал плакать по ночам. Совсем. И вызывать грозу. Здесь он был на своем законном месте. И жители Ларендола приняли это беспрекословно.

Не сразу, но мы все же построили свой дом. Свой город. Свой мир.

Род Раднора, поначалу встречавший меня с недоверием и подозрением, постепенно оттаял. Когда увидели, что я делаю. Что мы делаем вместе. Что изменилось вокруг нас.

Город рос. Креп. Расширялся. Люди приходили к нам, сначала поодиночке, потом семьями, потом целыми родами. Им нужна была защита. Им нужна была надежда. Им нужен был мир, где можно жить и не бояться.

Мы дали им это.

Я нашла себя в помощи женщинам.

Это началось случайно. Как многие важные дела — с одного маленького шага.

Однажды к нам в город прибыли беженцы из разоренного поселения. Женщины, дети, ни одного мужчины. Их продали бы в рабство, если бы наши мужчины не перехватили караван на подходе к нашим землям. Я помню тот день. Помню, как вышла к ним, как смотрела в их затравленные, пустые глаза.

И узнавала в них тот самый взгляд, что видела в воспоминаниях Оливии. Взгляд жертвы. Взгляд вещи. Взгляд той, кто уже не надеется на спасение.

Во мне что-то щелкнуло.

Я вспомнила себя… И решила: хватит.

Такого не должно быть больше. Никогда. Ни с одной женщиной.

Мы открыли убежище. Сначала одно, в старом доме на окраине города. Потом еще одно побольше, в центре. Потом целую сеть приютов, мастерских, школ.

Женщины, сбежавшие от насильников, выкупленные с невольничьих рынков, брошенные своими родами за то, что не родили сына, изгнанные из деревень за колдовство, — все они находили здесь кров. Защиту. Дело.

Мы учили их ремеслам: ткачеству, гончарному делу, кузнечному мастерству. Учили читать, писать, считать. Учили владеть ножом, стрелять из лука, чувствовать опасность. А главное, учили тому, что они не вещь. Что они имеют право на жизнь. На свободу. На счастье. На любовь.

Меня прозвали Спасительницей.

Сначала это слово произносили шепотом, с опаской, оглядываясь по сторонам. Потом громче, смелее. А теперь меня знают во всех окрестных землях. Женщины идут к нам сами. Пешком, через горы, через пустыни, рискуя жизнью, убегая от погонь. И мы принимаем их. Всех.

Раднор гордится мной. Я вижу это в его глазах каждый раз, когда в город приходит очередная группа спасенных. Он смотрит на меня, и в этом взгляде столько любви, столько восхищения, столько благодарности, что у меня сердце заходится.

— Ты меняешь мир, — говорит он иногда, обнимая меня по ночам. — Ты делаешь то, что не удавалось никому за сотни лет.

— Мы делаем, — поправляю. — Вместе.

Да,