В ожидании шторма - Эмбер Келли

Какое-то время мы едем молча, и тишину нарушает лишь щебет птиц где-то высоко в соснах.

Стоит нам подняться на следующий холм, как он окликает меня.

— Вот и он.

Я смотрю вперед и вижу крошечную избушку на поляне. Она совсем старая, потемневшая от времени, со слегка покосившимися ступеньками с одной стороны. На маленьком крыльце стоит ржавое жестяное ведро, а у двери — скамья из расколотого бревна. Внизу, у самого ручья, виднеется небольшой деревянный причал, наполовину скрытый разросшейся зеленью.

Кейсон ровняется со мной и снимает шляпу.

— Он построил этот причал своими руками, — говорит он, кивая в ту сторону.

Я улыбаюсь.

Последний отрезок пути до дома мы преодолеваем не спеша. Оказавшись у крыльца, Кейсон спешивается и подходит к седельной сумке Блэкджека. Он достает шкатулку и бережно прижимает ее к груди.

Я привязываю Луну у коновязи и подхожу к нему.

— Хочешь, я занесу вещи внутрь?

Он кивает.

— Да, спасибо. Я буду внизу, у воды.

Я провожаю его взглядом. Он идет к причалу, осторожно ступая по неровной земле и крепко прижимая деревянную шкатулку к груди. Затем я собираю оставшиеся вещи и захожу в дом.

Здесь тесно, но чисто: всего одна комната с двумя двухъярусными кроватями, дровяная печь и пара удочек, прислоненных в углу. Над печью, на самодельной каминной полке, стоит выцветшая фотография, где Кейсон еще совсем молодой рядом с мужчиной, у которого точно такие же глаза. Оба держат по форели и улыбаются во весь рот.

Я опускаю вещи на пол и на мгновение замираю, разглядывая снимок. Затем выхожу на улицу.

Кейсон уже на причале. Он сидит на самом краю, свесив ноги к воде. Шкатулка стоит рядом с ним. Я иду медленно, давая ему время, но, когда подхожу ближе, он поднимает голову и хлопает ладонью по доскам рядом с собой.

Я сажусь.

Под нами течет ручей, чистый и холодный, на дне видны гладкие речные камни и скользящие тени рыб.

Кейсон опирается локтями о колени и всматривается в воду.

— Мы сидели здесь часами, — произносит он. — И неважно было, поймали мы что-то или нет. Он привозил с собой вяленое мясо, которое делал сам. Мы просто сидели и разговаривали.

— О чем же вы говорили?

— Обо всем подряд. О школе, о девчонках, о том, кем я хочу стать, когда вырасту, как нужно относиться к людям и как поступать ни в коем случае нельзя. Он говорил, что настоящий мужчина должен держать себя в руках и уметь копить злость до нужного момента, а его истинная сила в том и заключается, чтобы этот момент распознать.

Я протягиваю руку и беру его за ладонь.

— Он кажется очень мудрым.

— Так и было, — отвечает Кейсон. — И он обожал эти места. Говорил, что только здесь чувствует себя по-настоящему умиротворенным.

— Должно быть, поэтому он и хотел обрести тут покой, — шепчу я, сжимая его руку.

Он тяжело сглатывает, берет шкатулку, отщелкивает замок и поднимает крышку. Внутри лежит пластиковый пакет. Кейсон медленно поднимается и смотрит вниз по течению.

— Я не знаю, как с ним попрощаться, — тихо говорит он.

— А тебе и не нужно, — я встаю рядом с ним. — Как говорила бабушка, когда не стало мамы: теперь ты просто будешь нести его в себе, только иначе. — Я касаюсь рукой его груди, туда, где бьется сердце. — Вот здесь.

Он кивает. Затем развязывает пакет и позволяет ветру подхватить первую горсть праха.

Прах поднимается, кружится и плывет над водой, словно дым, искрясь в лучах солнца. Кейсон развеивает еще немного, его рука едва заметно дрожит, а затем выпускает все остальное. Мы молча смотрим, как серые крупицы мягко оседают на воду.

Когда все заканчивается, он глубоко выдыхает.

— Думаю, он был бы рад, что ты здесь.

— Для меня это большая честь, — отвечаю я.

Он обнимает меня за плечи, притягивает к себе и прижимается своим лбом к моему. Я чувствую его дыхание — ровное и размеренное.

Мы сидим еще какое-то время, глядя, как поток стремится вниз по склону, пока солнце не начинает скрываться за верхушками деревьев.

Позже мы разведем костер. Выпьем вина, которое я прихватила с собой. Будем ужинать на крыльце, завернувшись в старое лоскутное одеяло и прижавшись друг к другу. Я стану расспрашивать его об отце, а он будет делиться целительными воспоминаниями об их днях, проведенных в этих лесах.

Но сейчас мы просто сидим.

Наконец он тихо произносит:

— В следующем году я хочу снова приехать сюда. В это же время. Только вдвоем.

Я улыбаюсь.

— Значит, заводим традицию?

— Ага. Каждую весну. Ты и я. Пусть Уайлдхейвен Шторм и Айронхорс целую неделю выкручиваются без нас как хотят.

— Думаешь, они справятся?

— С трудом, но зато будут ценить нас чуточку больше.

Он поворачивается ко мне с той самой лукавой усмешкой, с которой когда-то на темном танцполе и завертелась вся эта наша безумная история.

— Я хочу когда-нибудь привезти сюда наших детей, — негромко говорит он. — Рассказать им про дедушку. Научить рыбачить. Чтобы они бегали по воде босиком, ловили лягушек и головастиков.

Перед глазами тут же встает картинка: маленькие копии Кейсона носятся на воле и с брызгами скачут по воде.

— Мне нравится эта картина, — шепчу я, и он с любопытством улыбается мне в ответ.

Затем он берет меня за руку, и мы медленно идем обратно к нашей маленькой избушке в лесу.

Навстречу нашей будущей жизни.

Вместе.

Навсегда.

Бонусная сцена

Мы с Кейбом сидим за столом и наблюдаем, как девчонки пьяно извиваются в кругу под какое-то попсовое кантри-дерьмо. В этот момент к ним подваливает Карл. Он хватает Мэтти за запястье и пытается утащить ее в сторону. Она сопротивляется, и тогда он резко дергает ее к себе, придвигается вплотную и что-то шипит ей на ухо. Я поднимаюсь, но не успеваю сделать и шага, как Чарли вклинивается между ними. Он выпускает руку Мэтти, и девчонки уходят с танцпола.

Я вижу, какая буря зреет в глазах Мэтти, пока она идет к нашему столу. И я прекрасно понимаю: если Карл продолжит на нее давить, я полезу в драку, потому что мне по-хорошему не понравилось, как этот ублюдок хватал ее.

К концу вечера она успевает глушить текилу стопку за стопкой — я уже со счета сбился. Я не навязываюсь, но держусь поблизости. Есть огромная разница между женщиной, которая пьет ради веселья, и той, которая заливает глаза, чтобы забыться. И где-то между нашим танцем